...
19 июля 2025 г., 20:36
Чарльстон гудел, как пчелиный улей в знойное лето — но на этот раз перешёптывания касались вовсе не политики, не торговых состояний и даже не воспоминаний о войне, всплывающих под бурбоном на тенистых верандах. Нет, этим летом все разговоры были о Батлерах. Точнее — о Ретте Батлере.
Его личная жизнь, как выражались дамы с приподнятыми бровями и обмахиваясь веерами, стала темой каждого послеобеденного чая и шепотка в гостиных от Бэттери до Ист-Бей. Жара не смогла притупить ажиотаж. Напротив, она придавала сплетням вязкую, липкую сладость, которая оставалась на языке даже дольше самих слов.
То, что капитан Батлер, которому уж под пятьдесят пять, вновь умудрился сделать ребёнка своей жене — той самой неуловимой, своенравной и когда-то опозоренной Скарлетт, — казалось обществу и возмутительным, и влекущим одновременно. Само слово «вновь» имело вес, намекая на давно ушедшую молодость, которая, однако, была безрассудно возвращена.
Конечно, были и теории. Самые смелые языки шептали, что ребёнок и вовсе не от него. Упоминали о её давней дружбе с Уилксом, хотя все прекрасно знали — он давно женился во второй раз. Другие — особенно пожилые матроны, чьи мужья давно охладели и окаменели, — шептались о мужской несдержанности и женском легкомыслии.
Но под жемчугом и пудрой многие прятали завистливое любопытство: как это — не такая уж молодая Скарлетт О’Хара всё ещё удерживает внимание — и, по всей видимости, привязанность — своего невозможного мужа после стольких лет?
— Это противоестественно, — вздохнула миссис Хейворд-Белл, поправляя очки и глядя на чашку с «Оранж Пеко» так, будто чай оскорбил её приличия.
— Это по-французски, — заявила мисс Алисия Приоло, некогда побывавшая в Париже и вернувшаяся оттуда с гораздо большим количеством мнений, чем знаний по грамматике.
Скарлетт слышала сплетни отовсюду. Они просачивались из-за закрытых дверей, когда она проходила мимо, поднимались из разговоров, мгновенно смолкавших при её появлении. И хотя она держалась с достоинством — подбородок высоко, вуаль безупречна, подол не сбивался с ритма, — в душе она чувствовала себя униженной.
Она готовилась к неодобрению, возвращаясь в Чарльстон. Город славился своей длинной памятью, а она до сих пор несла на себе груз прошлых проступков, как плохо упакованный чемодан. Но вот чего она не ожидала — так это цирка. Она не думала, что станет живой легендой супружеской плодовитости.
Сначала она лишь горько смеялась в своей комнате в доме Элеоноры.
— Как будто я это планировала! — огрызнулась она однажды Эшли, который в ответ только погладил её по руке с той своей бесконечно мягкой и бесконечно раздражающей миной, какой пользовался, когда пытался не сказать что-нибудь не то.
Но Ретт... Ох, Ретт — это была совсем другая история.
Он был в восторге.
Он слушал сплетни с ухмылкой, вившейся у его губ, как сигарный дым, развалившись в джентльменском клубе с видом человека, который только что выиграл партию, о начале которой никто, кроме него, не знал. Видеть, как его имя упоминают как мужчину, всё ещё находящимся «в расцвете сил», а о его жене говорят как о сирене с непреходящей силой. Что ещё может пожелать негодяй?
— А ты слышала, что сказал старик Кэмпбелл? — спросил он однажды утром, опускаясь на край шезлонга Скарлетт, как мальчишка после удачной шалости. — Назвал меня памятником мужскому упорству.
Скарлетт метнула на него взгляд из-за пяльцев с вышивкой.
— Ты поблагодарил его до или после того, как споткнулся о собственное эго?
Он громко и от души рассмеялся, склонился к её животу — тому самому, который называл своим «лучшим скандалом», — и поцеловал его.
Но под шутками Ретта пряталась нежность — тонкая, почти священная. По ночам он был тих, бережен, обнимал её, как не делал уже десятки лет. Иногда она просыпалась и замечала, что он просто смотрит на неё — взгляд тёмный, непроницаемый, словно пытался запомнить каждую черту её лица при дрожащем свете свечи.
И это пугало её куда больше, чем все сплетни.
Всегда бдительный Чарльстон замечал всё. Как он теперь помогает ей садиться в карету, вместо того чтобы просто махнуть рукой. Как стоит в стороне от разговоров на приёмах — не кавалер, а скорее — страж. Как отказывается от предложений сыграть в карты, закурить сигару или выпить, стоит ей лишь коснуться его запястья в перчатке.
А порой его нежность становилась всё смелее, слишком дерзкой для чарлстонских нравов.
Однажды, после вечера в особняке Калхунов, под цветущей аркой в саду, Ретт поцеловал её. Это был вовсе не целомудренный поцелуй — и шорох из-за живой изгороди, сопровождавшийся звоном уроненной чашки, говорил сам за себя.
Скарлетт покраснела до кончиков ушей.
— У тебя есть хоть капля стыда? — прошипела она, ныряя в экипаж.
— Ни капли, — весело ответил он. — Особенно когда речь идёт о тебе.
Чарльстон ещё несколько дней гудел от шёпотов.
Элеонора лишь вздохнула за завтраком:
— Ну нельзя ли вам хоть раз вести себя, как порядочная женатая пара?
— Мы никогда не были порядочными, — усмехнулась Скарлетт. — Зачем начинать?
Но оставшись одна, она чувствовала, как груз всего происходящего сдавливает грудь, как слишком туго затянутый корсет. Мысль о том, что ей придётся снова растить ребёнка — в её возрасте, на виду у всех, в тени Бонни и нескончаемых слухов — раздирала её уверенность изнутри.
Но она никогда не позволяла Ретту увидеть её колебания.
Вместо этого она ответила ему на поцелуй на том самом приёме. Шла с ним под руку, гордо, с прямой спиной, с приподнятым подбородком. Если Чарльстон жаждал посплетничать, она даст им повод для разговоров.
Пусть говорят. Пусть гадают, шепчутся за веерами, щурятся от зависти.
Она — Скарлетт О’Хара Батлер. Всё ещё на ногах. Всё ещё неотразима. Всё ещё его.
И это, в конце концов, было то, чему все завидовали больше всего.
