Осколки. Гермиона

Всё, что Гарри успел прошептать ей перед тем, как уйти навстречу Волдеморту, — это что Снейп был двойным шпионом. И что Дамблдор погиб не предательски, а по собственной воле — по просьбе самого старика. Когда стало окончательно ясно, что Тёмного Лорда больше нет, те, кто пережил Битву за Хогвартс, разбрелись по развалинам: складывали тела павших, разбирали завалы, искали выживших, помогали раненым. А Гермиона сразу бросилась к Визжащей хижине. Она ещё не знала всех подробностей. Не знала, чем Снейпу пришлось пожертвовать ради этой победы, не знала какую цену он за это заплатил. В голове метались десятки вопросов, но спросить было не у кого. Только бы найти его живым. Только бы не опоздать. Это уже потом… потом она аппарировала его в клинику Святого Мунго. Потом — узнала, что жить ему осталось не больше недели. Тогда надежда едва не покинула её. Нет. Сдаваться нельзя. Не сейчас. Не после всего, что случилось. Но Гермиона была бы не Гермионой, если бы позволила себе сдаться. Пока Гарри с Роном занимались похоронами Фреда и пытались хоть как-то восстановить разрушенную школу, она не вылезала из библиотеки на Гриммо, 12. Потом — библиотека Хогвартса. К счастью, профессор Макгонагалл не задавала лишних вопросов и сразу выдала ей доступ к Запретной секции. Пусто. Только обрывки, намёки, чужие полузабытые формулы. Всё приходилось собирать по крупицам, как разбитое зеркало. А времени почти нет… Прошло несколько дней, когда Гермиона получила Патронуса от Минервы: жемчужно-белая кошка свернулась кольцом и прошептала: — Возможно, то, что ты ищешь, находится в покоях Северуса. Добраться до них оказалось непросто. Защитные чары Снейпа были многослойными, изощрёнными. Но Хогвартс будто сам впустил её, словно знал: профессор всё ещё нужен. Она не стала задерживаться. Не стала разглядывать, как он жил — на сентиментальность не было ни времени, ни права. Но всё равно ощущалось: воздух здесь будто застрял. Холод — не от сквозняка, не от пустоты, а от чего-то… застывшего, старого. Никаких звуков. Никаких следов жизни. Только пыль, приглушённый свет и гнетущая тишина. Гермиона почти не дышала. Её взгляд метался по поверхности стола. Она перебирала бумаги, листала свитки — каждый из которых пах зельями, чернилами и временем. Всё казалось обычным: стандартные рецепты, заметки по настоям, схемы защитных кругов. Всё, что мог бы оставить Снейп. И вдруг — что-то не так. Один из пергаментов был не аккуратно скручен, как остальные, а поспешно сложен вчетверо, уголок торчал наружу. Будто его прятали в спешке, почти в панике. Девушка прищурилась. Пергамент был темнее других, край — чуть обуглён, словно его держали слишком близко к огню. Но главное — он был перевязан чёрной лентой. Чернила в некоторых местах поплыли, но почерк был безошибочно узнаваем: мелкий, упрямо вытянутый, ровный, как под линейку. Колючие буквы — как гвозди, вбитые в ткань бумаги. Ингредиенты: Экстракт гоблинской крови — укрепление сосудов и подавление гемотоксинов. Порошок обсидиановой кожи мантикоры — защита от разрушения нервных связей. Перо феникса, измельчённое в пепел — нейтрализация саморазрушающего импульса организма. Слеза девственницы, отданная добровольно — восстановление магической ауры организма. Чистый настой аконита (без примесей) — «обман» яда, замедляющего его реакцию (эффект мнимой смерти). Настой цветков мелиссы, собранных на восходе солнца — стабилизация ментального состояния и снижение нейротоксического возбуждения, вызванного змеиным ядом. Мелисса. Конечно. В древней травологии она упоминается как стабилизатор разума при змеином яде — особенно в сочетании с аконитом. Это не просто противоядие. Это решение. Обман яда, стабилизация разума, защита организма от самого себя… Следом шёл подробный рецепт. Всё было выверено до минуты, до количества оборотов при помешивании, даже оттенок зелья на каждой стадии был описан. Гермиона читала, затаив дыхание. Это было зелье высшего класса. Уникальное, но логичное. В каждой строчке чувствовалась рука её бывшего преподавателя. Строчки начали дрожать перед глазами. Почему вы не использовали его, профессор? У вас же был шанс… Вы знали, как. Почему?.. Неужели вы правда думали, что после войны вам не найдётся места?.. Девушка устало прикрыла глаза. Потом заставила себя подняться. Ещё не время. Она знала, где находится кладовая Снейпа ещё со второго курса. Почти все ингредиенты были там. Почти. Не хватало двух: пера феникса и слезы девственницы. Гермиона понеслась в бывшие покои директора. После смерти Дамблдора Фоукс исчез… но не мог же он исчезнуть бесследно. С помощью Минервы они обыскали кабинет, потратив несколько часов драгоценного времени. И наконец, на пыльном подоконнике, среди других безделушек, она нащупала потрёпанный кожаный футляр от очков— он пах пергаментом и дымом. Перо феникса оказалось внутри. Словно ждало её. Оставалась слеза девственницы, отданная добровольно. Гермиона вздохнула. Потом мрачно усмехнулась. С этим проблем не будет. Собрав всё, она заперлась в школьной лаборатории. Следуя инструкциям Снейпа, она приступила к работе. Гермиона почти не спала, не ела, и если бы не эльфы, которые незаметно приносили еду прямо в лабораторию, ведьма, наверное, просто бы рухнула замертво. И у этой войны вполне могла появиться ещё одна жертва.

***

С Гарри они связывались несколько раз в день, обмениваясь Патронусами. Он сразу сообщил, что увидел в воспоминаниях Северуса: его любовь к Лили, клятву Дамблдору и исполнение этой последней просьбы, его попытки защищать их — и явно, и исподтишка. И главное — именно он подбросил им меч Гриффиндора. Поттер рассказывал, как держатся Уизли: как Джордж почти не разговаривает, как миссис Уизли стала рассеянной, как опустела Нора... Поттер настоял, чтобы воспоминания Северуса были переданы Визенгамоту — не только чтобы снять подозрения, но и чтобы вообще дали шанс выжить. И только тогда Гермиона поняла: если бы Гарри не сделал этого… Снейпа могли просто тихо отправить в Азкабан. Или даже не попытаться лечить. Позволить умереть. Без попытки спасти. Она слушала и чувствовала, как внутри что-то ломается — не бурно, а медленно, будто под тяжестью вины начинало трескаться стекло. А ведь я всегда думала, что умею отличать свет от тьмы. Что зло — это просто, очевидно, и всегда рядом. Но... внутри что-то подсказывало: всё не так просто. С самого начала. Я чувствовала — с ним что-то иначе. Снейп просто играл по чужим правилам. Молчал. Терпел. И умирал в одиночестве, на холодном полу, в луже собственной крови. Потому что так было нужно. Без права на объяснение. Если я не успею… если я не справлюсь… Она не договорила. Не позволила себе. Сейчас нельзя. Слёзы не помогут. Есть только цель. Заканчивались пятые сутки пребывания Северуса в коме, когда зелье было готово…

***

Палата, в которой лежал Северус, отличалась от других: просторная, без соседей, но воздух — тяжёлый, словно стены не выпускали отсюда ни одного вздоха надежды. То ли в знак уважения к бывшему директору, то ли потому, что с Пожирателями смерти предпочитали держаться настороже. Настоящая причина, конечно, была второй: слухи о его оправдании только появились в «Ежедневном Пророке» — и мало кто им верил. Сегодня в палате было тесно, почти некуда ступить: у стены выстроились целители — от Сметвика до практикантов, все набились так плотно, что, казалось, даже воздух густеет. Кто-то украдкой вытирал пот со лба, кто-то переминался с ноги на ногу, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Снейп лежал, как тень самого себя — в полумраке, с кожей, отдающей синевой, губы — тонкие, иссиня-бледные. Пальцы скрючились на простыне, будто удерживали его в этом мире одной упрямой волей. Гермиона стояла у изножья кровати, держа в руках флакон с зельем — густым, тёмным, будто ночное озеро, в котором мерцали призрачные отблески. Пузырьки исчезали в глубине, будто там что-то дышало. — Я знаю, как это звучит, — голос дрогнул, но она выпрямилась. — Но прошу вас… Позвольте мне влить это ему. Мы и так теряем время. Сметвик бросил быстрый взгляд на флакон, потом — на Северуса. — Это… Кто варил? — Я, — твёрдо ответила Гермиона. Она не дрогнула. — Я знаю, что делаю. Повисла тишина — глухая, напряжённая, как будто вся палата задержала дыхание. — Простите, мисс Грейнджер, но мы не можем использовать непроверенное… — начал было целитель, но Гермиона перебила, почти выкрикнув: — У вас нет другого выхода! У него осталось максимум два дня. Всё, что вы пробовали — не помогло. Это зелье основано на его собственных наработках, я только доработала формулу. Сметвик медлил недолго. — Если что-то пойдёт не так, ответственность — на вас. — Пусть будет, — кивнула Гермиона. В палате стало совсем тихо. Целители ждали, почти не моргая. Гермиона капнула зелье на губы Снейпа. Только бы успеть. Только бы он выжил… Никто не двигался. Никто не осмеливался говорить. Постепенно дыхание стало ровнее, лицо утратило мертвенно-синюшный оттенок. Пальцы разжались, челюсть расслабилась. Черты, ещё минуту назад казавшиеся восковыми, вдруг начали возвращать жизнь. Только когда Сметвик осторожно кивнул, в палате раздался судорожный общий выдох. Спасибо… В палате на какое-то мгновение застыла странная, натянутая тишина — слишком много людей, слишком мало воздуха. Гермиона почувствовала, как напряжение постепенно уходит из мышц, но облегчения не было — только усталость и пустота внутри. Она повернулась к Сметвику, выбрав момент, когда остальные уже начали расходиться: — Пожалуйста, — тихо, почти неразличимо, — пусть Снейп никогда не узнает, кто именно его спас. Не сейчас. Не потом. Ни от кого. Гермиона даже попыталась улыбнуться, но получилось только горько: — Он… не обрадуется. Скорее разозлится. Для него я не целитель — я раздражающий фактор, лишний повод для упрёков. Сметвик взглянул на неё с новой, тяжёлой серьёзностью. Кивнул, коротко и твёрдо: — Я понял вас, мисс Грейнджер. Ваш секрет будет сохранён. Она поблагодарила его взглядом и, на секунду задержавшись у двери, бросила последний взгляд на лежащего Снейпа. Пусть он никогда не узнает, кто его спас. Так будет легче — и ему, и мне. Пусть просто живёт. Пусть хотя бы попробует быть счастливым. Гермиона на подгибающихся от усталости ногах вышла из палаты Северуса.