Осколки. Гермиона

— Гермиона, — Северус почти не сдерживал голос. — Я хочу услышать это от тебя. Он вдруг понял, что зашёл слишком далеко. Резкость его тона отозвалась в её глазах болью, и это мгновенно ударило по нему самому. Гермиона выпрямилась, плотно сжав губы, и он почувствовал, как напряжение между ними натянулось до предела. — Что именно ты хочешь услышать, Северус? — её голос дрогнул, но взгляд остался твёрдым. — Что я не могу с ней соревноваться? Что мёртвые всегда идеальны? Что твоя жалость мне не нужна? Он наткнулся на эти слова, как на лезвие. Имя Лили вырвалось у него почти беззвучно — не как признание, а как старый, застарелый шрам, что снова открылся. Но Гермиона не отвела взгляда и не дрогнула. — Лили?.. — выдохнул он, и это имя словно вырвалось с болью. — Ты… ты говоришь про Лили? Снейп мотнул головой, будто хотел стряхнуть с себя этот старый, тягучий призрак. — Это не любовь, Гермиона. Это… вина. Почти двадцать лет Дамблдор манипулировал этим чувством, а я держался за её образ, чтобы делать то, что должен был. И это не всегда были хорошие поступки. Но старый интриган любил повторять, что это необходимо сделать для общего блага. Он посмотрел на неё, и голос стал глубже, тише — почти ровный, но с тем надрывом, который выдавал больше, чем он бы хотел: — Как можно быть такой умной… и такой дурой одновременно? Я никогда не испытывал к тебе жалости. Ты умная, красивая, храбрая, упрямая до безумия. И ты всё ещё здесь. Со мной. Северус чуть усмехнулся — без радости, почти устало: — А я… просто старый, мрачный, угрюмый, вечно раздражённый обитатель подземелий, которому не на что рассчитывать. И продолжил тихо, почти с нежностью — так, словно признавался в чём-то, о чём самому себе давно запретил думать: — Такие, как ты, должны выходить замуж за принцев. А я… я, по ошибке, всего на один момент подумал, что могу— — Ты думаешь, что не достоин меня?! — перебила его Гермиона. Она вскочила, глаза в тот же миг налились слезами. Её голос начинался как шёпот — хрупкий, будто боялась спугнуть что-то важное. Но с каждым словом в нём нарастало напряжение, срывающееся почти на крик: — Ты... человек необыкновенной храбрости. Если бы не ты, мы бы не выиграли эту войну. Я...я всегда знала, что в смерти Дамблдора есть нестыковки, потому что все эти годы ты защищал нас до последнего. Защищал Гарри. Без тебя... без тебя мы бы не уничтожили Крестражи. Мы все обязаны тебе. Северус невольно задержал дыхание. — А я… я всегда восхищалась твоим талантом, Северус. Хоть ты и был не самым приятным учителем. Порой — жестоким. Но когда Гарри сказал, что ты был двойным шпионом, что стоял на стороне Ордена Феникса… я бросилась в Визжащую хижину за тобой. Потому что, может быть, именно ты больше всех нас достоин жить. По-настоящему. Ради себя. Ради счастья. Ради любви. Ради понимания. Она всхлипнула, но не отвела взгляда. — Я... я не планировала влюбляться в тебя, Северус. Не знаю, когда это произошло. Не знаю, как теперь с этим жить. Я просто хотела быть тебе другом... Чтобы ты знал — ты больше не один. Его пальцы едва заметно дрогнули, будто он хотел коснуться её, но не решился. — Но ты прогнал меня. Там, в Мунго. А теперь мы заперты в этом проклятом доме. Слова Гермионы били прямо в грудь — не яростью, а этой отчаянной, почти беззащитной правдой. Он видел, как дрожат её губы, как в глазах блестят слёзы, и всё же она продолжала: — Ты ведь знаешь, каково это — быть рядом и не иметь права прикоснуться. Любить, зная, что тебя не полюбят в ответ. Я схожу с ума от снов, в которых ты любишь меня. — Её голос дрожал, но в нём не было ни капли сомнения. — А потом просыпаюсь одна. Всегда одна. Помнишь, что ты сказал мне тогда, в Мунго? Что я не женщина? Ты был прав, Северус! Он дёрнулся, как от пощёчины. Эта фраза резала не только её — он чувствовал, что и сам каждый раз будто получает удар в ответ. Только до конца так и не понял, почему для неё эти слова стали чем-то большим, чем колкая отповедь раздражённого мага. — Но я никогда не считала тебя недостойным. Наоборот. Снейп замер. Несколько секунд просто смотрел на неё — так, будто проверял, не наваждение ли перед ним. Но внутри уже будто что-то надломилось. Он отошёл к кровати и обессиленно опустился на неё, не сводя взгляда с Гермионы. — Я боялся, что, когда закончится срок действия Непреложного обета, ты уйдёшь. Навсегда. Выберешь кого-то идеального. Подходящего. Достойного. Он тяжело вздохнул. — А я не идеален, Гермиона. И не собираюсь притворяться. Я — как раненый зверь. Меня не учили любить. Меня не любили. Я выл, дрался, терпел… а потом просто научился жить с этим. Пальцы сжались на коленях, словно он пытался удержать себя от лишних слов. — А потом появилась ты. Короткая пауза. — Останься. Научи меня доверять. Гермиона смотрела на него взглядом побитого зверя — в котором осталась лишь одна искра. Решимость. Медленно оторвалась от стены и подошла ближе, остановившись в двух шагах от него. Не сводя глаз, стянула через голову футболку. Потом — мягкие домашние штаны. Движения были точные. Без суеты. Без стыда. Она осталась перед ним — обнажённая. Совсем. Северус перестал дышать. Он не ожидал этого. Не был готов. Он видел её всю — без одежды, без защиты. Он думал, что и без маски. Но ошибался. — Ты видишь меня, Северус? — тихо спросила она. — Ты хорошо меня видишь? Он кивнул. Не мог говорить. Слова сгорели в горле. — Ты хочешь меня? Снова кивок. Почти незаметный. Только голова чуть дрогнула. Тогда она подняла руку. С тихим шорохом провела по коже — и чары Очарования исчезли. На её руке проступила надпись. «ГРЯЗНОКРОВКА». Как клеймо. Как приговор. Как вызов. На женском теле стали видны следы когтей на рёбрах, словно кто-то пытался выцарапать ей сердце. След от проклятия на груди. Мелкие ожоги на шее. Гермиона смотрела прямо в его глаза. И в ее взгляде были решимость. Гордость. Упрямое «больше не сломаюсь». И тогда он всё понял Он увидел. Увидел не просто тело. Он увидел её боль. Её прошлое. Войну, которая выжгла её. Упрямую силу, с которой она бросала вызов даже собственным шрамам. И два мира внутри него схлестнулись — тот, где она была образом, и этот, где она стояла перед ним, настоящая. Её храбрость — стоять вот так, не отводя глаз — пробила его броню. Он содрогнулся. Он не знал, как дышать. Грудь сжало — будто в сердце вбили гвоздь. А потом он заплакал. Впервые за двадцать лет. Молча. Беззвучно. Просто слёзы. За неё. За себя. За прошлое, изуродовавшее их изнутри и снаружи. Северус медленно приблизился. Каждый шаг давался тяжело — будто он подходил к чему-то редкому, уязвимому, что легко спугнуть. Он протянул руку… и она отступила. Всего на шаг. В её глазах мелькнуло выражение, от которого внутри что-то неприятно сжалось. Это был страх иного рода — не боли и не злости. Будто Гермиона опасалась увидеть в его взгляде то, чего она не вынесет. На миг Снейп поймал себя на мысли: она боится, что я могу отвернуться. Северус опустил руку, позволяя ей приблизиться, чувствуя, как напряжение между ними достигло предела. Он осторожно коснулся шрама с надписью «ГРЯЗНОКРОВКА» и провёл по нему пальцами, словно стирал саму суть этого клейма. Затем наклонился и поцеловал его. — Только мы решаем, что значат эти шрамы. Это не унизительные метки. Носи их с вызовом! Её ладонь легла ему на щёку, и Гермиона поднялась на носочки, преодолевая последние сантиметры между ними. Коснулась его губ. Это не был поцелуй в привычном смысле, а молчаливое согласие на всё, что он только что сказал. Сюртук, вечно застёгнутый наглухо, и рубашка падали на пол, как сброшенная броня. В ту ночь они были не двумя разбитыми осколками, а мужчиной и женщиной, осторожно, но жадно изучающими друг друга в прикосновениях. И в этих прикосновениях их души медленно и бережно собирались из осколков...