Тысячелистник

Конец августа выдался на удивление дождливым. Небо почти постоянно затянуто серыми тучами, и редкие проблески солнца кажутся чудом. Река, обычно спокойная, давно уже поднялась до самого песка на берегу, грозно набирая силу. Только это нисколько не смущает резвую ребятню, которая в своём волчьем обличье, словно ветер, носится по главной поляне, не обращая внимания на лужи и грязь. Родители, стоящие неподалеку, то и дело кричат им: "Аккуратнее, дурковатые!", но голоса их звучат скорее с улыбкой, чем с настоящей тревогой. Прошло почти два месяца, как Тэхён находится в стае Чонгука. Почти два месяца минуло с того дня, как он стал чьей-то парой, как прошло его замужество. Время шло, и многое изменилось, но что-то внутри него всё ещё боролось с новыми реалиями. Омега не жалуется. Он прекрасно помнит, как через пару дней мужчина забрал его из родного дома. Чонгук много рассказывал о том, что ему стоит знать о стае, об их обычаях, о своей семье. Он не давил, наоборот, первое время даже уступил их общую кровать одному Тэхёну, а сам ушел мять бока на софу в другой части жилища. Дал ему время освоиться, привыкнуть к новой обстановке. Тэхён — настоящий ураган энергии, даже в такие непростые моменты. Его руки будто живут своей жизнью — они не могут оставаться без дела ни секунды. То он вдруг срывается с места и начинает вытирать пыль, которой, кажется, и не было, раскладывает вещи с почти болезненной аккуратностью, словно пытаясь навести порядок не только в комнате, но и в собственных мыслях. То часами пропадает на кухне, шурша чем-то, гремя кастрюлями, — лишь бы отвлечься, лишь бы почувствовать себя полезным. А что вожак? Вожак-то... Он ворчит, хмурится, скрещивает руки на груди. Его брови сведены в строгую линию, голос звучит резко, но за этим — тревога. "Ты должен отдыхать! Дать себе время, привыкнуть, а не вскакивать и носиться, как будто что-то случилось!" Он не злится — он беспокоится. Но Тэхён… Тэхён не умеет сидеть сложа руки, особенно когда внутри всё дрожит от нового, непривычного. Их диалог без слов — Чонгук хватает его за запястье, отбирает тряпку или ложку, а Тэхён фыркает, вырывается — но в глубине души ему… приятно. Потому что это забота. Потому что кто-то действительно переживает за него. Тэхён не понимал, к чему тут нужно привыкать. Разве к тому, что теперь у него есть альфа? Но что изменилось, кроме того, что в доме стало на одного человека больше? Он всё так же встаёт на рассвете, топит печь, месит тесто, выбивает пыль из половиков. Всё, чему его учили с детства: омега должен держать очаг. Его батька не уставал повторять: «Готовить, детей растить, альфу в постели ублажать — твоя работа. А иначе на кой ты сдался?» В их деревне омега, не умеющий вести дом, считался браком. И Тэхён научился всему — ладно бы только кашу варить да полы мыть, но и тонкости знал: как травы заваривать, чтобы успокоить боль, как швы зашивать ровно, чтобы не оставалось рубцов. Но вот в чём загвоздка — ему почти восемнадцать. В его годы отец уже нянчил младенца-Тэхёна, а он… он только теперь нашёл альфу. И то — как бы. Чонгук не то что не звал его в постель — он даже не притрагивался. Ни случайных касаний, ни объятий, ни намёка на большее. Тэхён ловил себя на том, что злится: то ли на себя (может, он недостаточно хорош?), то ли на Чонгука (почему взял его, если даже смотреть не хочет?). Но больше всего бесило, что альфа опекает его, как хрупкую вазу. «Не трудись, не двигайся, отдыхай». Да какому омеге нужен такой отдых?! Он не больной, не беспомощный — он ждёт, чтобы, наконец, альфа захотел его. Тэхён разрывался между противоречивыми чувствами. С одной стороны — стыд, словно он недостаточно хорош, раз Чон даже не пытается взять то, что по всем законам и так принадлежит ему. «Может, я некрасив? Или пахну не так?»— эти мысли грызли его по ночам, заставляя ворочаться в постели. С другой — облегчение. Ведь если бы альфа потребовал своего, Тэхён, конечно, подчинился бы. Но разве это было бы его желанием? Или просто долгом, вбитым в голову с детства? Но больше всего его мутило от неопределенности. Потому что так не должно быть. Альфа и омега — они как две половинки, которые должны жаждать друг друга. А Чонгук ведёт себя так, будто Тэхён — хрупкое стекло, которое нельзя трогать. И всё же... Они спят в одной постели. И по ночам, когда Тэхён, засыпая, прижимается к краю, стараясь не мешать, альфа тянется к нему. Тихо, будто неосознанно. Тёплая ладонь скользит по его талии, сильные руки притягивают его к широкой груди, дыхание альфы горячим шепотом касается его шеи. Омега притворяется, что не замечает. Замирает, делает вид, что спит, хотя сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на другом конце комнаты. А утром — снова дистанция. Всё тот же строгий взгляд, ворчание по поводу уборки или готовки. «Почему ты трогаешь меня только во сне?» — хочется спросить ему. Но он молчит. Потому как боится, что если скажет это вслух — альфа перестанет прикасаться к нему даже так. И тогда он останется совсем один. Каждое утро почему-то просыпается на подушке Чонгука, ровно посередине всей постели. А самого вожака и рядом нет – он уже ушел на рассвете, как всегда, заниматься делами стаи. А Тэхёну хоть от скуки вой на весь лес. Дел, по его меркам, почти не было, и дни тянулись медленно. Он и к Чимину сходит, который то и дело собачится со своим Мином, и другим омегам поможет с проказниками-волчатами, которые все время подбегают к юноше, лижут руки, а иногда и вовсе могут снести кучкой от радости. Парень и не против таких нежностей – дети они на то и дети, а его собственное сердце в такие моменты наполнялось теплом. Но больше всего Тэхён ждал вечера. Потому что тогда возвращался он. Чон приходил затемно, пахнущий лесом, усталый и молчаливый. И Тэхён, будто невзначай, ставил перед ним ужин — горячий, сытный, с той самой приправой, которую альфа любил, но никогда не просил. И если в первые дни вожак лишь кивал, благодарил и ел молча, то теперь... Теперь он иногда смотрел. Взгляд тяжёлый, тёплый, задерживающийся на лице младшего дольше, чем нужно. Или вдруг, случайно, их пальцы соприкасались над миской — и альфа не отдергивал руку сразу. А ночью... ночью всё повторялось снова. Тэхён засыпал у края кровати, а просыпался в середине, обняв подушку, на которой оставался едва уловимый запах Чонгука. И хоть альфы уже не было рядом, в воздухе висело невысказанное «я здесь». Может, он и правда не торопился. Может, он ждал, когда Тэхён сам захочет его. Не потому что должен. А потому что не сможет иначе. Но даже эти небольшие знаки внимания не могли заполнить пустоту, которая образовалась в его привычной жизни. В родном доме он всегда был занят, всегда нужен, а здесь, хоть и окруженный заботой, чувствовал себя неприкаянным. Зато Чонгук пропадал весь день. Он был где-то на поле, считал продукцию, которую успели собрать, колол дрова, чтобы запастись на зиму, чинил крыши в домах поселения – ведь осень уже скоро, значит, и сезон дождей. Всё это, по его словам, было лишь для того, чтобы омеге не пришлось ни о чём беспокоиться. "Это Тэхёну отдыхать надо", – твердил вожак, а он, альфа, мужчина, должен свою пару беречь и защищать. Омега такой логики совершенно не понимал. Как можно целыми днями отдыхать, когда вокруг столько дел? Ведь вся его жизнь была построена на том, чтобы быть полезным, поддерживать очаг? Он мог и фыркнуть в ответ на такие слова, показывая своё явное негодование, но Чонгук, казалось, либо не замечал этого, либо просто игнорировал, продолжая гнуть свою линию. Возвращался альфа тихим вечером, когда солнце уже почти заходило за горизонт, окрашивая небо в багровые и золотистые тона. А омега в это время, конечно же, мог засидеться на реке, наблюдая за течением воды или просто слушая шум леса. Лесов этих он пока толком не знал, хоть и очень хотелось сходить прогуляться, изучить новые места. Но Тэхён прекрасно понимал, что альфа не пустит его одного. А попросить Чонгука сходить с ним было неловко, словно он отвлекал его от важных дел.

***

Тэхён фыркнул, подбрасывая в костёр сухую ветку. Искры взметнулись вверх, осыпая его смешную гримасу. — Побежит куда? — пробурчал он, но уголки губ дрогнули. — К реке? В лес? Или просто на другой конец поляны — лишь бы подальше от меня? Чимин на такое закатил глаза и ткнул его локтем в бок. — Да брось ты, кислый! Ты же видишь, как он на тебя смотрит, когда думает, что никто не заметит. Тэхён намеренно сделал вид, что не слышит, но щёки предательски вспыхнули. Потому что он знал. Знал, как Чонгук задерживает взгляд на его шее, когда Тэхён отворачивается. Как пальцы альфы слегка сжимаются, когда их руки случайно соприкасаются. Как его дыхание становится чуть глубже, когда омега, не думая, наклоняется перед ним, чтобы поднять упавшую ложку. Но всё это ничего не значило. Потому что если бы Чон действительно хотел его — он бы уже... — Он просто... не торопится, — наконец выдавил младший, снова тыкая палкой в огонь. Чим, конечно же, поддерживал друга. Даже как-то втянул во всё это Юнги, чтобы тот поговорил с вожаком, подтолкнул. Но сам Тэхён не хотел чужого вмешательства. Это было их с Чоном дело, хоть и неловкое, хоть и непонятное, и он верил, что должен разобраться в нем сам. К тому же, Тэхёну было бы невыносимо стыдно, если бы Мин, такой серьезный и уважаемый член стаи, вдруг стал бы отчитывать вожака из-за его, Тэхёна, нетерпения. Юноша искренне радовался за друга, глядя на них. Ведь хоть Чимин с Мином и ссорились порой, обмениваясь колкостями, но любовь их была так очевидна, так явна в каждом жесте. Омега хорошо помнил, как альфа однажды притащил своей паре кувшинки – удивительные, нежные цветы. За ними он полез прямо в болото, вернувшись весь грязный и мокрый. От чего Чимин сначала звонко посмеялся, а потом, хоть и под недовольное ворчание Альфы, всё же отмывал в бане его серую шерсть от грязи и тины. Эти моменты были для Тэхёна своего рода примером того, как крепки могут быть узы между истинными. Смотрел на них, и в груди щемило что-то сладкое и горькое одновременно. Вот так — вот как это должно быть. Чимин, хоть и ворчал, всё же тёр пальцами засохшую грязь за ушами Мина, а тот, хоть и бурчал, что «сам бы справился», сидел смирно, лишь изредка кряхтя от резких движений омеги. А потом, когда друг случайно задел чувствительное место, Мин вдруг развернулся, схватил его за запястье — в глазах вспыхнуло то самое, от чего Тэхён тут же отвел взгляд, будто подглядывая за чем-то слишком личным. Но он запомнил. Запомнил, как Мин, не выпуская руки Чимина, притянул его ближе, прижал лоб к его плечу — жест одновременно и властный, и уязвимый. Тэхён вдруг осознал, что хочет так же. Не кувшинок, хотя и их тоже, черт возьми. Не идеальных ухаживаний. А вот этого — беспорядка, искренности, жизни. Чтобы Чонгук, вместо вечных пряток за «ты должен отдыхать», однажды просто...Схватил его за руку, прижал к себе и перестал делать вид, что ему все равно. Но пока что... Пока что он сидел у костра один, сжимая в руках теплую чашку, и украдкой наблюдал, как его альфа вдали разговаривает со старейшинами. Строгий, собранный, далекий.

***

Возвращаясь домой легкой, почти бесшумной походкой, первые минуты юноша топчется на пороге жилища. В окне тускло мерцает свет от свечей – верный знак, что Чонгук уже дома. Скрипнув дверью, Тэхён проходит в спальню, где, казалось бы, давно должен был спать альфа. Омега, привычно вздохнув, тянет рубашку через голову, готовясь поскорее лечь и забыться, но хриплый голос сзади не дает ему и сообразить. – Где ты был? – голос мужчины звучал низко и требовательно, с привычной мягкостью. Омега не двигался, замер. Руки, потянувшиеся к рубашке, остановились, а ткань так и осталась задернута выше пупка, обнажая бледную кожу. Его спина была напряжена, плечи ссутулились. Он не ожидал, что Чон еще не спит, и уж тем более – такого вопроса, словно его поймали на чем-то запрещенном. Холодный озноб пробежал по коже, несмотря на теплую комнату. – Я задержался с Чимином у костра, – голос Тэхёна прозвучал чуть тише, чем обычно. Руки медленно опустились, и рубашка, наконец, соскользнула вниз по коже, но он не успел ее поправить. Альфа подошел вплотную, его тепло ощущалось за спиной, и Тэхён почувствовал легкий ветерок от движения. Мужчина наклонился к его шее, медленно вдохнул, словно проверяя, не врет ли тот. От омеги действительно пахло костром – легким дымком, смешанным с неприторной, обволакивающей сладостью его собственного запаха. Это был аромат спокойствия и знакомого тепла, который всегда успокаивал альфу. Сильные руки скользнули по тонкой талии, проникая под одежду. Мозолистые пальцы медленно оглаживали слегка выпирающий живот, задерживаясь на нем, словно изучая. Мужчина тяжело дышал прямо в самое ухо омеги, и это горячее дыхание заставляло мурашки бежать по коже, предвещая что-то неизбежное. Воздух в комнате сгустился, наполнившись напряжением и странной, притягательной близостью. – Позволь мне... – прошептал Гук, голос был полон такой глубокой мольбы, что Тэхён ощутил это не словами, а всей своей сутью. Не уточняя и даже не давая намека на то, что просит старший, юноша кивнул. Он не знал, на что дает согласие, но в тот момент это казалось неважным. Всё его тело отзывалось на присутствие мужчины, на напряженную тишину, на горячее дыхание у ушной раковины. В ответ на кивок Чон издал низкий, гортанный звук, похожий на облегченный стон. Руки вожака сжались сильнее на чужой талии, а затем одна из них скользнула вверх по спине и потянула омегу на себя. Тэхён почувствовал, как его тело прижимается к твердой груди альфы, а затем сухие губы накрыли его шею, обжигая кожу горячим, влажным поцелуем. Чонгук медленно оставлял несколько касаний губами, переходя от легких прикосновений к более глубоким, вдыхая запах тысячелистника, который смешивался с горчащими ирисами, словно желая получить больше, насытиться им. Повторный поцелуй остался вновь на участке шеи, такой же горячий, такой же требовательный. — Прекрасный... — прошептал он, голос его был хриплым, наполненным нежностью и глубоким, почти собственническим чувством. Слова обжигали, заставляя вздрогнуть. Руки альфы блуждали по телу омеги, лаская, исследуя, словно желая запомнить каждую линию, каждый изгиб бронзовой кожи. Десять лет. Десять долгих лет он терпел, десять лет не мог прикоснуться, а сейчас… сейчас может. И этот запретный контакт, эта долгожданная близость вызывали у Чона не только радость, но и страх. Страх потерять это мгновение, страх, что это всего лишь сон, который вот-вот испарится, оставив альфу снова одного, в пустоте. Каждое прикосновение было пропитано этим, превращая наслаждение в горько-сладкий момент. Голову дурманит, ноги подкашивались, и только сильные руки оставались его единственной опорой. Губы встретились в неловком, немного неуклюжем поцелуе, но мужчина не торопил события. Даёт время привыкнуть к этой близости, к его прикосновениям, к своему вкусу. Лишь потом медленно он провел языком по нижней губе омеги, пробуждая новый вихрь чувств. Тэхён уже и не вспомнит, как очутился на коленях Чона, без рубахи, чувствуя, как нежные прикосновения альфы скользят по его ключицам. Всё происходило как в тумане, сменяясь волнами головокружительного наслаждения и неуверенности. Мозолистые руки мужчины, грубоватые от работы, блуждали по нежной коже, стараясь запомнить каждый сантиметр, каждую впадину на этом долгожданном теле. Он оглаживал бока, медленно спускаясь ниже, и вот уже его пальцы зацепились за поясок штанов, предвещая новый, более глубокий этап их близости. Каждое касание было выстрадано десятью годами ожидания, и потому ощущалось с неистовой жадностью. — Если ты вдруг передумаешь, скажи мне. Не бойся. Я остановлюсь в любой момент, — голос был глухим, почти молящим. Он поднял взгляд, чтобы поймать глаза Тэхёна, пытаясь передать всю искренность своих слов. Да, Чонгук не железный, но если его пара захочет остановиться, если не понравится, он сделает все возможное для этого. Достаточно лишь кивка — едва уловимого разрешения, чтобы движение, начатое между ними, обрело новую силу. Одежда исчезает в мгновение, оставляя лишь жар кожи. Взгляд альфы темнеет от восторга, зрачки расширяются, когда его ладони скользят вниз, ощущая под пальцами идеальную упругость. Тэхён прекрасен в этой мимолетной слабости: тело податливо и в то же время сопротивляется, играя с прикосновениями. Чужие пальцы впиваются в округлости ягодиц, сжимая, мнут, наслаждаясь тем, как они идеально заполняют пространство между ними. Каждое движение — тихий вздох, обещание, натянутая струна желания, готовая сорваться в следующий миг. Омега сгореть готов от стыда, но тело предательски откликается на любое прикосновение. Ему нравится это — и осознание лишь распаляет смущение, заставляя сердце биться чаще. Ноги непроизвольно сдвигаются, пытаясь скрыть предательскую влажность, но смазка уже стекает по пальцам Чона, блестя на коже. Зато довольный альфа, на губах которого играла чуть заметная улыбка, ловкими пальцами начал медленно водить по сжатой, пульсирующей дырочке. Он дразнил, выверяя каждое движение, нарочито надавливая на вход, чувствуя, как тело омеги под его ладонями напрягается и дрожит. И только когда Тэхён заёрзал, почти умоляя, Чонгук позволил себе медленно, неторопливо проникнуть внутрь, преодолевая податливое сопротивление. С пухлых губ омеги сорвался низкий, непонятный стон — то ли от боли, то ли от внезапно захлестнувшего удовольствия, который тут же оборвался, превратившись в прерывистое дыхание. Погружаясь в новые ощущения, Тэхён невольно прильнул к Чону, ища опоры и утешения. Он отвечал на ласку, тычась в ответ, и в этот момент мужчина удвоил напор, проталкивая второй палец. Этот вторгся уже туже, заполняя омегу до предела, вызывая дрожь и тихий, протяжный вздох. Понимая, что это пока предел для Тэхёна, альфа решает отвлечь его от первичных ощущений. Губы скользнули ниже, оставляя россыпь влажных поцелуев по его плечам, опускаясь все ниже, к чувствительным ключицам, от чего дыхание становилось более частым и прерывистым. Пальцы альфы, исследуя каждый миллиметр, давили на влажные стенки, проникая по самые костяшки, вызывая у омеги волны наслаждения. Перехватив свободной рукой небольшой, аккуратный член Тэхёна, что давно затвердел и теперь бился о плоский живот, Чонгук видел и чувствовал его неуемное желание. Омежий орган, упрятанный в его крепком кулаке, казался теперь еще более уязвимым, а большой палец, словно в насмешку, тер его головку, специально задевая чувствительную уретру, доводя юношу до грани. – Чонгук... хватит... – омега вздрагивает, его голос прерывается от пронзительного удовольствия, почти запинаясь в собственных словах. Но тело, в противовес им, по своей воле подставляется под ласку, ища еще большего наслаждения. Впиваясь пальцами в плечи альфы до побелевших костяшек, ощущая, как Чонгук настойчиво давит на простату, Тэхён невольно приподнимается, пытаясь вырваться из этой сладостной пытки, но лишь сильнее подставляет себя под его властные касания. Отзывчивый и безмерно ласковый, трепещущий в руках альфы, он не мог вызывать у Чонгука ничего, кроме безграничного восхищения. Пока омега тяжело дышал, а его тело мелко дрожало от нахлынувших чувств, Чон, решив довести парня до полного изнеможения, начал надавливать третьим пальцем. Тот вошел туго и плотно, заполняя его до отказа, и от этого напора из влажного отверстия тут же вылилась новая порция смазки, выдавая его полное подчинение. Чон не мог поверить, как он столько лет жил без этого тела, без этого голоса. Сколько бы раз он ни представлял Тэхёна, сколько бы ни желал заполучить его, настоящая картина, развернувшаяся перед ним, превосходила все его самые смелые мечты. Это было лучшее, о чем он мог только грезить, вынимая пальцы под тихий стон. Омега, отлипнув в тот же момент, растерянно смотрел на него, не понимая, почему старший остановился. Заглянув в чужие глаза, он, не особо задумываясь, произнес: – Почему ты перестал? Чон, не приложив усилий, одним движением снял Тэхёна с коленей, перевернув его на живот. Тот ахнул, но сопротивляться не стал: пальцы старшего уверенно направляли его тело, пока он не оказался прижатым к постели. Лицо уткнулось в скомканную простынь, а под бёдрами внезапно оказалась мягкая подушка, приподнимая его так, чтобы альфа мог занять идеальную позицию. Горячая ладонь скользнула по пояснице, надавив, и Тэхён с покорным стоном прогнулся чуть сильнее. В следующий момент пальцы впились в его живот, прижимая к нагретым от тел шкурам, не оставляя шанса сдвинуться. — Кончишь на моём члене, — голос альфы прозвучал низко и властно, обжигая больше, чем прикосновения. Губы старшего коснулись макушки, и Тэхён содрогнулся, чувствуя, как горячее дыхание растекается по коже. Альфа в это время подставлял свою пульсирующую головку к расслабленному после ласк входу омеги. Он не спешил, несмотря на собственное, охватывающее всё тело возбуждение, которое доходило до ужаса. Каждый размеренный толчок был истязающе-медленным, продуманным до секунды, и разжигал внизу живота нестерпимое жжение. Но внутренний альфа держал железную хватку, его контроль был абсолютен, непоколебим. Мускулы напряжены до дрожи, но ритм оставался неумолимо медленным. Омега сжимает пальцы на балке так, что суставы белеют, а в горле рвётся прерывистый стон. Дерево, гладкое от проработки, чуть поскрипывает под его хваткой. Он зажмуривается, но Альфа не даёт — горячая ладонь ложится на его щёку, заставляя повернуть голову и встретиться взглядами. — Умница...хороший мой, — хвалит Чонгук, в голосе мягкость, некая гордость с любовью. Он ускоряется, но движется с чудовищным самообладанием: каждый толчок рассчитан, мышцы напряжены, как у хищника, играющего с добычей. Но в этом нет жестокости — только жадность, смешанная с неожиданной нежностью. Пальцы Альфы скользят по бёдрам омеги, оставляя на коже розовые полосы, будто помечая даже там, где не нужно. Омега чувствует растяжение — не боль, но непривычное давление, заставляющее его глубже вдохнуть. Он пытается расслабиться, отвлекаясь на губы Альфы: их поцелуй солёный, неровный, больше похожий на борьбу. Ладони Чонгука кочуют по всему телу, то сжимаясь на талии, то смягчаясь до дрожащих поглаживаний, будто он сам не может определиться, хочет ли пригвоздить или же приголубить. А когда омега внезапно сжимается, старший замирает, прижимая лоб к его плечу: — Я.…не могу больше, пожалуйста, — его голос срывается, и это первый раз за вечер, когда в нём нет уверенности в своих действиях. Мужчина понимает — без слов, без намёков. Это конец. Не просто секса, не мимолётной схватки тел, а чего-то большего, что рвётся вместе с учащённым дыханием и каплями пота на сведённых мышцах живота. Альфа ускоряет ритм, уже не сдерживаясь. Его движения становятся резче, почти отчаянными. Веки тяжелеют, и он закрывает глаза, когда волна удовольствия накрывает с головой. Тело содрогается в немой судороге, пальцы впиваются в бёдра Тэхена, оставляя синяки-отпечатки, метки, которые исчезнут куда раньше, чем память об этом моменте. Омега чувствует, как сам тоже выгибается в дугу. Глаза закатываются, губы приоткрыты в беззвучном крике — он не успевает даже понять, когда кончает, будто Альфа вытянул из него последнее, оставив только липкие полосы на животе и свинцовую тяжесть в конечностях. Чонгук выходит из него с низким стоном, и Тэхен ощущает, как то самое место пульсирует в такт их общему бешеному сердцебиению. Внутри всё ещё горит, но теперь там пусто — и от этого пусто везде. Альфа падает рядом, грудь вздымается, но его рука тут же тянется к Тэхену, будто даже сейчас, на краю, он не может не прикоснуться. Мозолистые пальцы впиваются в шею, грубовато притягивая ближе — так, чтобы каждый вздох, каждый стон раскалывался между ними, не находя выхода. Чонгук не просто целует — он присваивает, оставляя на теле Тэхёна багровые письмена, выведенные губами. Поцелуи — не ласка, а низкий, вкрадчивый рокот, обжигающий влажным жаром, заставляющий кожу под ними вспыхивать, розоветь, а затем темнеть, как синяк под напором ядовитой сладости. Укус не для боли, а для отметки, проверить, как тонкая, почти прозрачная кожа младшего трепещет под его натиском. И когда Тэхён вздрагивает, а голос его рвётся в высоком, сдавленном звуке, Чон лишь глубже вонзает клыки, наслаждаясь тем, как тело омеги выгибается — не от страха, а от чего-то куда более опасного. Кровь — тёплая, солёная, с горьковатым послевкусием тысячелистника — растекается по языку. Он ловит каждую каплю, слизывает её, впитывает, как будто это не просто жидкость, а сама суть Тэхёна, теперь навсегда вплетённая в его плоть. И когда он наконец отпускает, следы его зубов уже не просто фиолетовые пятна — они живые, пульсирующие, словно под кожей бьётся второе сердце.

***

Тихий вечер растекается по берегу, как тень, медленно поглощая последние отблески дня. Река лениво целует берег, оставляя влажные узоры, которые тут же исчезают, словно их никогда и не было. Солнце давно скрылось за горизонтом, но его тепло ещё живёт в песке — он мягкий, почти бархатный под босыми ступнями. Тэхён сидит на берегу, поджав колени к груди. Ветер, лёгкий и прохладный, играет с его волосами, но он не обращает на это внимания. Его взгляд направлен куда-то вдаль. Туда, где темнеет лес. Деревья стоят, как молчаливые стражи, их очертания сливаются с сумерками, превращаясь в нечто большее, чем просто чаща. Там, среди теней, ему чудится движение. Может, это зверь? Или просто игра света? Но сердце почему-то бьётся чаще, а пальцы непроизвольно зарываются в песок. Он ёжится, ощущая, как холодок страха скользит по спине. Лес молчит, но в этой тишине — обещание, намёк на то, что кто-то или что-то наблюдает за ним в ответ. Тишину вечера разрывает мягкий хруст песка под подошвами. Тэхён не оборачивается — он и так знает, чьи это шаги. Чимин. Омега подходит осторожно, словно боится спугнуть хрупкое спокойствие речного берега. Он уже готов опуститься рядом, но вдруг замирает возле левой руки друга, в неверии рассматривая шею. Омега чувствует на себе этот взгляд, удивленный и непонимающий, будто прикосновение. Он медленно поворачивает голову и видит: Чимин застыл, глаза широко раскрыты, губы чуть разомкнуты в немом вопросе. Его пальцы дрожат, когда одна рука скользит по собственной шее, а другая тянется к Тэхёну, не решаясь коснуться, но ясно говоря: –Это...то, о чём я думаю? Он не произносит ни слова, но в его глазах — вспышка понимания, а потом — тихая радость, тёплая, как песок под закатным солнцем. Тэхён в ответ лишь кивает, почти неуловимо. Его пальцы сами находят бинты на шее, касаются их кончиками, будто подтверждая то, что уже нельзя скрыть. Метка. Юноша напротив вдыхает резко, и в этот миг между ними пробегает ток — не страх, не тревога, а что-то новое, что-то, от чего в груди становится тесно. И Тэхён знает – что-то в будущем будет. Нечто хорошее. То, ради чего стоит дышать глубже.