Безумцы

Тухлый воздух барака пропитался запахом крови и страха. Четвертая игра выкосила почти всех. На койках – пустота. В углу, свернувшись калачиком и бешено бормоча что-то под нос, сидел Мин Су. Его глаза были пусты, как выбитые окна, после того как Се Ми… Танос щелкнул языком, откинувшись на своей койке, нога в ногу. Нам Гю сидел рядом, плечом к плечу, его тонкие пальцы нервно теребили край собственного рукава, глубоко заправленного. Он наблюдал за Мин Су с акульей отстраненностью. – Ему я больше ни одного колеса не дам, – прошептал Танос на ухо Нам Гю, выпятив челюсть в карикатурном удивлении, но в глазах – только холодное разочарование и презрение. Он небрежно крутил крест на цепочке. Обещанная таблетка для Мин Су испарилась вместе с жизнью Се Ми. Нам Гю фыркнул, в его глазах вспыхнул знакомый озорной огонек жестокости. Он поднялся, разминая плечи с преувеличенной небрежностью, и направился к Мин Су, как хищник к своей добыче. Его походка была чуть покачивающейся – адреналин после игры смешался с остатками таблеточной эйфории, но трезвость уже наступала, оставляя неприятную ломку под кожей. – Ой-ой, – голос Нам Гю звенел фальшивым сочувствием, как разбитое стекло. Он присел на корточки перед дрожащим Мин Су, заглядывая ему в опухшее от слез лицо. – Что, малыш Мин Су? Лишился мамочки? – Он цокнул языком, едкая усмешка скривила его губы. – Кто теперь тебе скажет, что все будет хорошо, а? Бедный Мин Су... Пока Нам Гю наслаждался своей маленькой пыткой, Танос лениво обвел взглядом барак. Выжившие копошились, готовились ко сну или выходили из туалета группками. Его взгляд скользнул вниз, на койку Нам Гю под его собственной. И зацепился. На сером металле изголовья, рядом с номером 124, были нацарапаны неровные, будто дрожащей рукой, иероглифы: 사랑마약. Любовь – наркотик. Танос замер. Челюсть, только что выпяченная в фальшивой гримасе, сжалась. В глазах мелькнуло что-то сложное – недоумение, искра циничной усмешки, и… что-то еще. Что-то глубокое, неприятное. «Под приходом,» – подумал он автоматически, пытаясь сбить волну странного ощущения в груди. «Накатило, и нацарапал всякой херни. Как ребенок.» Он вспомнил дикий, лихорадочный блеск в глазах Нам Гю после таблеток, его бессвязное бормотание, смех без причины. Да, вполне могло быть. Его пальцы сами нашли крест. Отщелкнули. Внутри, на бархатистом ложе, лежали четыре жалкие разноцветные таблетки. Остатки их «топлива». Его взгляд скользнул к Нам Гю, который сейчас что-то язвительно шептал на ухо Мин Су, заставляя того съеживаться еще больше. Су Бон прекрасно знал настоящую причину, по которой Нам Гю так цеплялся за эти крошечные дозы успокоения. Это был не кайф. Это был щит. Щит от животного, истерического страха смерти, который сводил Нам Гю с ума. Каждый раз, перед каждой игрой, руки Нам Гю ходили ходуном – тряслись, как в лихорадке, даже под таблетками. Глаза метались. Он становился дёрганее обычного, без конца то хватался Таносу за рукав, то наигранно напевал дурацкие песенки, то нервозно копошился в карманах. Су Бон знал этот страх. Он тоже боялся. Но его страх был холодным, острым инструментом, а таблетки – бензином. Оружием. Как нож. Помогали сохранить хладнокровие, когда адреналин грозил затопить разум. К этому его привел горький опыт улиц, долгов и прочего дерьма. Нам Гю… Нам Гю, при всей своей безумности и кровожадности, просто боялся умирать. Беззащитно, по-детски. Для Нам Гю разноцветные шарики в кресте Таноса были костылем, единственной соломинкой, за которую он цеплялся, чтобы не сойти с ума от ужаса. И эта надпись, там, у изголовья его койки… она кричала о другом страхе. О страхе перед тем, что теперь связывало их еще сильнее, чем общая ненависть или игры. О страхе перед этой новой, порочной зависимостью. «Прибережем для финала,» – решил Танос про себя, с силой захлопывая крест. На подсознательном уровне – чтобы Нам Гю протрезвел. Сейчас. Здесь. Чтобы посмотреть в глаза реальности без химической брони. Когда последние игроки потянулись из туалета, Танос встал. «Пошли,» – бросил он Нам Гю, не глядя на него. Нам Гю неохотно оторвался от Мин Су. Его лицо все еще светилось жестоким весельем, но в глазах уже плавала тревожная муть отходняка. Туалет был пуст и зловеще тих, а зеркала были заляпаны розоватыми разводами. Су Бон снял толстовку, повязав ее себе на пояс, и безучастно начал мыть руки. Нам Гю сразу сунул голову под ледяную струю, фыркая и отплевываясь. Вода стекала по его шее, смывая запекшуюся кровь. Он выпрямился, тряхнул головой, брызги полетели на Таноса. Его глаза, влажные и слишком яркие, встретились с Таносом в зеркале. – Хён, – голос Нам Гю был хриплым, но с натянутой веселостью. Он улыбнулся, показательно потирая руки, глубоко заправленные в рукава. – Дай колесо? Адреналин отходит, а впереди… ну, ты знаешь. Хочется быть в тонусе. Он сделал характерный жест – пальцы, сложенные щепоткой, поднес к губам, имитируя прием таблетки. Театрально подмигнул. Танос не повернулся. Он видел его трясущиеся руки в зеркале, и это вызвало у него пренебрежительный вздох. – Sorry, man, – ответил он, подражая своей привычной развязной интонации, но в голосе не было обычного пафоса. Была плоская, окончательная твердость. – Прибережем для финала. Последняя игра – последняя таблетка. Deal? Тишина повисла густая, как смола. Нам Гю замер у раковины. Его отражение в зеркале медленно менялось. Сначала – полный ступор. Глаза округлились, губы приоткрылись. Потом – попытка ухмыльнуться, сжать трясущиеся руки в кулаки, запрятать в рукава толстовки, по привычке. – А-ха... Финал? Да мы... да мы еще одну игру пережить должны! А я... я как дерганый! – смешок сорвался на истеричную ноту. Он резко повернулся к Таносу, его улыбка исказилась в кривой, отчаянный оскал. – Ты же сказал! Сказал, что не будешь давать колёса Мин Су! З-значит, у тебя они есть! – Его голос поднимался, срываясь. Нам Гю все еще пытался оставить свой тон учтивым, но получалось у него плохо. – Так дай… дай мне! Он шагнул к Таносу, протягивая руку. Пальцы дрожали, как у паралитика. Не прося – требуя. Его глаза горели животным блеском, как у загнанного зверька. – Это мне решать, когда ты получишь свою таблетку, Нам Су, – Танос наконец повернулся. – А не тебе клянчить, как последнему… Он стоял прямо, руки в карманах изумрудных штанов, но Су Бон внутри сжался. Он видел панику в глазах Нам Гю, видел эту тряску – не просто нервную, а глубинную, наркоманскую ломку, усугубленную смертельным страхом. Его собственные плечи напряглись под футболкой, мышцы налились каменной твердостью. Предлог контроля был железным, но за ним сквозило что-то другое – жесткая, неловкая забота. Не сейчас. Не на этой дрожи. – Дай! — Голос Нам Гю несвойственно огрубел и охрип. Его трясло. Всё тело. Он схватился за голову, вцепился пальцами в волосы, дергая их. Истерическая улыбка искривила его лицо. — Я… я же… я наркоман, хён! Понимаешь? Нар-ко-ман! – Он захохотал, высоко и безумно, но смех тут же прервался, когда он нервно подавился. — Я сдохну здесь! Сдохну! Гребаным наркоманишкой… сдохну… – Его плечи, казалось, осунулись, но он тут же, будто в порыве, ударил кулаком по раковине. — Но без них… без них я сдохну прямо сейчас! Трясусь… видишь?! Видишь?! Он показал Таносу свои руки – они ходили ходуном. Потом раздражённо прорычал и схватился за края своей толстовки, теребя ткань, как ребенок. Его ноги подкосились, и он медленно, как подкошенный, сполз по кафельной стене на пол. Сидел, поджав колени, трясясь мелкой дрожью, то заливаясь безумным, беззвучным смехом, то всхлипывая от ужаса, уткнувшись лбом в колени. «Сдохну… наркоманом…» — бормотал он, едва сохраняя способность говорить. Танос смотрел на него. На этого сломленного, дрожащего у его ног человека, который еще минуту назад язвил над чужой болью. Его гримаса спокойного контроля окончательно испарилась. В груди кольнуло что-то острое и неприятное: гнев на эту жалкую слабость, презрение к истерике… и подспудная, глухая жалость, смешанная с осознанием собственной ответственности. И страха. За его Нам Су. За них. Он знал, на что подсадил Нам Гю. Знавал его страх. И теперь этот страх бился в истерике у его ног. Эффект последней таблетки в его собственной крови давно рассеялся, унеся с собой и наркотическую жестокость. Осталась только трезвая, пугающая картина. – Ты думаешь, я дам тебе сдохнуть, Нам Су? — голос Таноса прозвучал резко, но без прежней насмешки. В нем была какая-то усталая натужность. — Come on, you junkie, соберись – мы почти вышли отсюда с карманами, набитыми баблом! – Он попытался вставить нотку старого, бравадного приободрения, но фраза повисла в воздухе плоской и фальшивой. Нам Гю не отреагировал. Его плечи только сильнее затряслись от панических смешков. Все еще держась за голову, он до побелевших костяшек сжал в руках черные пряди собственных волос. Танос замер на секунду. Потом резко опустился на корточки перед сжавшейся фигурой. Его движения были грубыми, но в них не было агрессии. Он схватил Нам Гю за плечи – сильно, почти больно – и потряс его. – Слушай меня, — его голос сорвался на хриплый рык. — Ты – безумец, fucking crazy man, Нам Су! – Он снова потряс его, заставляя поднять голову. Навстречу ему поднялось искаженное лицо – мокрое от слез, с безумными, запавшими глазами. — И я безумец! Do you get it? Мы тут одни такие на всех – безумцы! – Его пальцы впились в тонкую ткань толстовки на плечах Нам Гю. — И я не дам тебе сдохнуть. Мы выберемся. И купим тебе целую аптеку твоей дряни, если захочешь. Но здесь ты не сдохнешь. Су Бон замолчал, тяжело дыша. Его собственные глаза горели странным огнем – не кайфом, не жестокостью, а отчаянной, безумной решимостью. Решимостью вытащить своего безумца. Вытащить любой ценой. Он не отпускал плечи Нам Гю, его взгляд буравил заплаканное лицо, пытаясь достучаться сквозь пелену истерики и ломки. В туалете стояла тишина, нарушаемая только судорожным, прерывистым дыханием Нам Гю и грузным, тяжелым дыханием Таноса. Надпись "사랑마약" на койке казалась сейчас зловещей насмешкой. Любовь? Нет. Это была адская зависимость друг от друга. И Нам Гю, наверное, давно это понял. По крайней мере, Таносу так казалось. Сам он осознал это только сейчас: в этот момент, когда наркота больше не давила на сознание. Нам Гю замер. Рыдания стихли, сменившись прерывистыми, глубокими всхлипами, сотрясавшими его тело. Он сидел, прижавшись спиной к холодному кафелю, колени подтянуты к груди, словно пытаясь стать меньше, незаметнее. Его взгляд, мутный от слез, медленно поднялся и впился в лицо Таноса. Не в маску «легенды», не в позерскую гримасу насмешки или гнева. В лицо. В глаза. И там, в глубине этих темных, горящих глаз, Нам Гю увидел нечто невозможное. Не Таноса-рэпера, витающего в наркотическом облаке собственного величия. Не манипулятора, использующего команду как расходник. Не того, кто отмахнулся бы от его истерики с презрительным «соберись, тряпка». Он увидел Чхве Су Бона. Настоящего. Грубого, неуклюжего, все еще эгоцентричного, но… слушающего. Выслушивающего его сопли, его страх, его позорную слабость. Серьезно. Без насмешки. Без удара. Это осознание ударило сильнее любой таблетки. Сильнее страха смерти. Нам Гю отвел взгляд, почувствовав, как комок подкатывает к горлу снова, и его внимание упало на грудь Таноса – на длинную цепочку, на которой болтался тот самый крест-кейс с последними таблетками. Он смотрел, как крест покачивается, словно маятник, отсчитывающий последние секунды их безумия. Рука Нам Гю дрогнула и потянулась. Не к кресту. Не за спасением в химии. Его тонкие, бледные пальцы с черным кольцом на среднем сжали мокрую от воды и пота ткань футболки Таноса над сердцем. Сжали судорожно, как утопающий хватается за спасательный круг. Он выдохнул – долгий, сдавленный, дрожащий звук, больше похожий на стон облегчения, чем на рыдание. Танос не оттолкнул. Он смотрел на эту руку – на изящные костяшки, на тонкие, нервные пальцы, на бледную кожу. И в его памяти всплыл резкий, нежеланный кадр: та же рука, закатанный рукав толстовки на «Шестиногом Пентатлоне», синеватые, впалые следы от игл на сгибе локтя. «Я пробовал тяжелую дрянь, хён…» Глупая мысль. Абсурдная. Полная безумия в этом месте, где каждый следующий вдох мог быть последним. Нет гарантий. Ни на выживание. Ни на победу. Ни на то, что даже если чудом вырвутся, их пути пересекутся снова. Ни на то, что кто-то из них захочет или осмелится искать другого в том «нормальном» мире, который казался теперь сном. Но она пришла. Яркая и навязчивая: Я не хочу видеть эти синяки снова. Никогда. И за ней – другая, твердая, как сталь, рожденная в глубине того странного укола ответственности, что он почувствовал, глядя на истерику Нам Гю: Если выберемся… я найду его. Этого грёбаного засранца Нам Су. И вытащу его из этой дряни. За шиворот. Пинками. Как угодно. Но слезет. От этой бредовой, невозможной мысли стало… чуть легче. Как будто появилась не точка, а направление. Даже здесь, в аду. Он не убрал руку Нам Гю со своей футболки. Наоборот, его собственная ладонь, небрежная, татуированная, медленно поднялась и накрыла сжимающие ткань пальцы. Не сжала. Просто накрыла. Грубо. Неуклюже. Но тепло его ладони было реальным. – Отрезвел? – спросил Танос, его голос был хриплым, но без прежней насмешки. Почти… обыденным. Нам Гю медленно поднял на него глаза. В них еще стояли слезы, но паника отступила, сменившись изможденной пустотой и тенью чего-то неузнаваемого – может, доверия? Он резко, дергано одернул руку и машинально заправил прилипшие к вискам волосы за ухо, ища точки опоры. – Х-хорошо, – прошептал Нам Гю, голос сорванный до хрипоты. Он потянулся другой рукой – не к кресту, а к цепочке. Постарался усмехнуться, но получилось только искаженно, нервно улыбнуться уголками рта на долю секунды. Коснулся холодного металла пальцами, не пытаясь открыть. Просто коснулся. Как якоря. – Прибережем… для финала. Танос почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Не гнев. Не жалость. Что-то тяжелое и… обязывающее. Он кивнул, резко, почти сердито. Слегка развязно покачался на корточках, стараясь привести себя в привычный образ, и встал, отряхиваясь. – Stand up, идти пора. Нам Гю послушно, медленно поднялся, опираясь о стену. Он не смотрел на Таноса. Смотрел себе под ноги. Но когда они выходили из туалета, его рука снова, почти неосознанно, потянулась к рукаву Таноса, коснулась ткани. И Су Бон не отдернулся. Просто шагнул вперед, ведя своего безумца обратно в барак, в ночь перед предпоследней игрой. С кучкой таблеток в придачу и одной безумной, невозможной мыслью в голове. Осталось выжить. Хотя бы для того, чтобы иметь шанс исполнить этот бредовый план.