Ты дышишь - значит мой.

На следующий день, ближе к вечеру, Ран вернулся в подвал с какой-то белой сумкой в руках. Он выглядел на удивление довольным собой — по его лицу скользила тень самодовольной улыбки, как будто он сейчас собирался вручить Нахое билет в рай. Хотя сам Нахоя уже давно приравнивал всё, что приносил Хайтани, к аду. — Подарок, — расплылся в улыбке Ран, вытаскивая из сумки нечто чёрное, воздушное и слишком блестящее. — Я увидел его и сразу подумал о тебе. Оно... идеальное. — Что это, блядь, за цирк? — Нахоя даже не притронулся к предложенному. Его руки были уже свободны с прошлой ночи, но не потому что Ран вдруг стал добрее. Просто тот любил наблюдать, как Нахоя сам выбирает не сопротивляться — хотя это и не было выбором в полном смысле слова. Ран развернул вещь. Это было платье. Объёмное, почти как сценический костюм. Гладкий материал, складки, кружево. И рядом — чёрные чулки с узором паутины. Он приложил всё это к груди и театрально изогнулся: — Ну скажи же, тебе пойдёт? Хочешь я помогу надеть? — Не собираюсь я это на себя тянуть, — отрезал Нахоя. Голос у него был напряжённый, губы сжаты. — Я не твоя кукла. — Нет. Ты моя. Но не кукла. Ты... лучше, — Ран подошёл ближе, его голос стал мягче, почти убаюкивающим. — Я хочу, чтобы ты был красивым. Просто для меня. Только сегодня. — Ты больной, — прошипел Нахоя и отступил к стене. Он выпрямился, встретив взгляд Рана без страха. — Ещё раз поднесёшь ко мне эту тряпку — сожгу прямо на тебе. Я не шучу. На какое-то мгновение повисла тишина. Затем Ран вдруг тихо рассмеялся — не издеваясь, а почти с восхищением. Он и правда обожал, когда Нахоя взрывался. Это было... живое. Он опустил платье на спинку стула, отступил и поднял ладони вверх, будто сдавался: — Окей. Сегодня без платьев. Но, может, завтра ты сам захочешь? — Не надейся, — бросил Нахоя, развернувшись к противоположной стене. — Посмотрим, — шепнул Ран уже почти у двери, всё ещё усмехаясь. Платье так и осталось висеть в углу, как молчаливая провокация. А Нахоя до конца вечера так и не смог забыть, как легко этот ублюдок проникает под кожу — даже не прикасаясь.