No More What Ifs

Царапины на ладонях и коленях Нам Гю от того, как его вышвырнули из лимузина, уже почти сошли на нет, но иногда они болят так, будто появились несколько секунд назад. Прошли недели. Ему не стоит думать о том, каким холодным тогда ощущался ночной воздух на его покрытой синяками коже. Не стоит думать о том, как затвердела кровь под ногтями. Не стоит вспоминать, каким беспомощным он чувствовал себя, хромая по пути к своей квартире, замерзший и одинокий. Не стоит. Но он вспоминает. Тот факт, что он полностью пропал с радаров, не сыграл на его репутацию в глазах босса. Он сидел на краю своей кровати, вяло держа телефон в руке, и слушал голосовое, где ему в деталях сообщили о потере работы. В эти дни Нам Гю не мог не желать смерти. Он думал подставить нож к своему горлу или обвести петлю вокруг шеи, потому что выигранные деньги, которые он получил, даже не покрывали его долг; у него не получается найти такие же хорошие таблетки как те, что давал ему Танос; он не смог бы позволить их себе, даже если бы нашел; и не важно, как сильно он трёт свои руки, всё ещё кажется, что они покрыты кровью других. Он трус, если покончит с собой, или трус, если этого не сделает? Мысль застревает у него в голове вместе с депрессией, и дни проходят в однообразном тумане. Покрываясь мурашками под одеялом и трясясь так сильно, что зубы стучат друг о друга, тело требует наркотик, который больше не может получить. У него заканчивается еда. У него заканчивается всё. Нам Гю знает — он должен пытаться найти работу где-нибудь, где угодно, желательно в каком-нибудь другом клубе, нуждающемся в дополнительных рабочих руках, но мысль об этом заставляет его внутренности сжаться. Нам Гю не знает, чего ждет, в широкой перспективе. Возможно он думает, что умрет от голода, один в дерьмовой квартире, свернувшись калачиком на жесткой, неудобной кровати, и что его смерть будет описана как смерть наркомана, переставшего бороться за жизнь из-за того, что не получил дозу. Или, возможно, если ему хотя бы немного повезет, он исчезнет, померкнет в ничто, останется никому не известным, чем-то, что никогда по-настоящему и не существовало. Чего он не ждал, так это того, что Танос одним утром появится на его пороге, улыбаясь ему так, словно это не первый раз, когда они видят друг друга с момента, когда вместе застряли в смертельных играх. Нам Гю кажется, что его сейчас стошнит. Не потому что он не рад его видеть, не обязательно, скорее потому что у Таноса каким-то образом получается не выглядеть как полнейшее дерьмо. Он выглядит довольно собранным, на самом деле, и это, как бы, выводит из себя. Прошли недели (месяцы? Нам Гю не считал) с того момента, когда они были в этой адовой дыре, и Танос стоит напротив него в тупой, ярко разукрашенной графичными рисунками футболке, с утренним солнцем, ярко сияющим позади него, птицами, поющими на заднем фоне, будто он только что вышел из блядского мультика. Нам Гю задаётся вопросом: насколько грубо будет, если он захлопнет дверь перед его носом? — Нам Су! — радостно воскликнул Танос. — Вот ты где, my boy! Я знал, что найду тебя, если как следует поищу. — Нам Гю, — поправляет он, хотя очевидно, что в этом нет особого смысла. Поморщившись, он понимает, что всё ещё одет в пижаму, которая состоит из белой футболки с огромным пятном на боку и оверсайз шорт. Фу. Ладно. — Ага, ага, — Танос отмахивается, как будто ему это наскучило. Он наклоняет голову, оглядывая его с головы до ног. — Чёрт, парень. Ты выглядишь дерьмово. — Дай мне, блять, передохнуть. Сейчас восемь, мать твою, утра, — ворчит Нам Гю. — Как ты вообще нашёл мою квартиру? Танос пожимает плечами, одновременно, бесстыдно и не скрывая любопытства, пытаясь заглянуть за плечо Нам Гю, чтобы получить лучший обзор на то, что внутри. — Спросил несколько парней из Пентагона. — И они просто… дали тебе адрес? Без вопросов? — Конечно! — он широким жестом указывает на себя. — I’m the legend Thanos, вообще-то. Нам Гю вздыхает так тяжело, что он удивляется, как не срабатывает сигнализация во всём чёртовом районе. — Да, ладно. Как ты вообще? Улыбка Таноса пропадает так быстро, что Нам Гю задается вопросом: не была ли она галлюцинацией с самого начала? Это не была бы первая галлюцинация, с которой ему пришлось столкнуться за прошлые несколько недель — резкий отказ от наркотиков оказался вещью далеко не из приятных. — Ты не выглядишь так, будто рад меня видеть. А должен прыгать от счастья, между прочим. Если бы он мог заметить крест на его шее, тогда, возможно, он бы прыгал. Но он не замечает, и Нам Гю слишком устал, чтобы испытывать какую-то настоящую радость. Он рад видеть Таноса живым и здоровым, правда, но он также знает, что Танос — эгоистичный человек. Если он приложил усилия, чтобы найти его, он чего-то хочет. — Нет, нет, я рад видеть тебя. Правда, я рад, — честно отвечает Нам Гю, и он надеется, что это звучит искренне, потому что в этот раз он на самом деле искренен. — Я просто… Я имею в виду, ты сам это сказал. — Сказал что? — хмурится Танос. — Что я выгляжу дерьмово, — Нам Гю криво усмехается. — Всё действительно было довольно дерьмово, так что прости за то, что не прыгаю от радости. — Я не говорю тебе прыгать от радости, — фыркает Танос. — Хочешь, чтобы я бросился тебе в объятия и закружил, как давно потерянного возлюбленного? — усмехается Нам Гю. Это ощущается почти чуждо — он уже и не помнит, когда в последний раз находил что-то смешным, но, похоже, самой мысли о том, как он кружит Таноса в объятиях достаточно. — Да, да, очень смешно, — протягивает Танос, хотя очевидно, что он сам пытается сдержать смех. — Знаешь, умник, у меня правда есть для тебя предложение, если ты заинтересован. Смех Нам Гю переходит в тихий звук, который можно идентифицировать как замешательство. — Предложение? Ты звучишь как шлюха. Танос испускает возмущенный вдох, изображая обиду. — Я не шлюха! Я тот, кто платит шлюхам. — Ага… На твоём месте я бы этим не хвастался. — Слушай, бро, — глубокомысленно говорит Танос, когда некая серьёзность вдруг пронизывает его черты. Он хлопает в ладони и кладёт руки на плечи Нам Гю. — Я могу быть с тобой честным? — Мм… — медленно кивает Нам Гю. — Конечно. —Те призовые деньги даже не покрывают мой долг. Это выводит меня из себя, понимаешь? То, что мы прошли через всё то дерьмо и даже не получили весь приз. Поэтому я начал думать. У меня сейчас ничего не получается, бро. Жизнь пиздец какая пустая. Я даже не могу больше позволить себе хорошие наркотики. Нам Гю печально кивает. Боже, он скучает по этим таблеткам. Он скучает по уколам. Он скучает по наркотикам, названия которых он даже не может произнести. Он скучает по всему, что заставляет его чувствовать себя кем угодно, только не самим собой. — Так что… Почему бы не заняться чем угодно? Типа, кому вообще не похуй? — Ага… — медленно протягивает Нам Гю, кивая в подтверждение. Он без понятия о чём тот говорит. — Нам Су, — произносит Танос, и взгляд, который бросает на него Нам Гю настолько безжалостно острый, что он прочищает горло и быстро исправляется, прежде чем продолжить. — Нам Гю. Я заново начинаю свою рэперскую карьеру, и я хочу, чтобы ты был моим… Ээ… Нам Гю смотрит на него с пустым лицом. — Твоим кем? — Ну знаешь, типа… — Танос поджимает губы, пытаясь (безуспешно) подобрать подходящее слово. — Я не знаю. Ты что-то принял? — Я только что сказал, что не могу покупать это дерьмо, бро! — жалуется Танос. — Моим менеджером. Секретарем, агентом, как оно там называется. Типа, человек, который занимается всей этой деловой хуйнёй. Нам Гю понимает, что рассмеяться ему в лицо — немного грубо, но он не может ничего поделать. — Чувак, что? — Не смейся! — Танос цокает языком, отпуская плечи Нам Гю, чтобы скрестить руки на груди с невероятно драматичной гримасой. — Просто скажи нет, если не хочешь. — Нет, не то, чтобы я не хочу. Поверь мне, чувак, мне реально нужна работа. Но, ты правда думаешь, что я достаточно квалифицирован для всей этой хуйни? — От тебя иногда исходит какой-то профессиональный вайб. Мне кажется, ты без проблем с этим разберёшься. — А что, если не разберусь? — спрашивает Нам Гю. — Что, если я заруиню всё твое возвращение в музыкальную индустрию и навсегда лишу тебя всех шансов? — Тогда… — задумчиво протягивает Танос. — Я не знаю. Можем совершить парный суицид, хз. В стиле Ромео и Джульетты. — Ты больной на голову, чел, — Нам Гю притягивает руку, ожидая рукопожатия. Он улыбается до ушей, что ощущается как первый раз за вечность. — Я в деле. — — — — Так, окей, когда я согласился стать твоим менеджером, я не думал, что это также означает согласие позволить тебе переехать в мою квартиру. Просто для ясности. Полное нарушение контракта. — Заткнись, чувак. Я буду лучшим соседом, который у тебя когда-либо был. Ты больше никогда не захочешь жить один. — Фрик, — шепчет Нам Гю. — Я это слышал! — нараспев протянул Танос из кухни. — Ебаать, у тебя самый худший выбор еды из всех, что я когда-либо видел. Прошло около четырёх дней с тех пор, как они с Таносом пожали друг другу руки насчёт того непродуманного плана, и прошло около двух дней, с того момента, как Танос позвонил ему и решил посвятить в тот факт, что он прыгал с места на место с того момента, как их выпустили с игр. И теперь они здесь. Соседи. Каким образом Нам Гю оказался в этой ситуации, он сам пока до конца не понимает. Возможно он был слишком уступчивым, позволив Таносу переехать так быстро. Они, конечно, прошли через многое вместе, но не то, чтобы они друзья детства. Они не настолько хорошо знают друг друга. Не считая игр, они делили друг с другом только пару коротких взаимодействий, многие из которых представляли собой какие-то вызванные наркотиками, не несущие смысла бессвязные диалоги, которые Нам Гю еле помнил. Тем не менее, у них может получиться довольно неплохая тема, и не то чтобы у Нам Гю есть варианты получше. Иметь дело с таким соседом как Танос может даже помочь Нам Гю вырваться из того состояния, в которое он загнал себя. В последнее время он выработал у себя философию «плыть по течению». Что будет — то будет. Он всё равно разорен, даже несмотря на призовые, так что особо париться смысла нет. Прежде, чем Нам Гю успевает окончательно утонуть в жалости к себе, в дверях кухни снова появляется Танос — с видом чересчур обвиняющим для человека, который официально въехал сюда примерно секунд пять назад. — У тебя тут только хлеб и масло, бро. — Оу, — произносит Нам Гю. — Ну. Да. — Оу, ну, да? — в ужасе повторяет Танос. — Не удивительно, что ты пиздец худой, чувак! Что ты вообще делал всё это время, ел воздух? — Я ел лапшу, осёл. Открыл последнюю вчера. — Нам Гю вздергивает нос. — Не тебе, из всех людей, комментировать мои пищевые привычки. Не думай, что я забыл, как на играх ты рассказывал мне, что на постоянной основе ел сэндвичи с арахисовой пастой, джемом и солёными огурцами, фрик ты мелкий. — Не на постоянной основе! — восклицает Танос. — Не на постоянной основе, my boy, ты наверное не так услышал. — Я всё так услышал– — Один раз! — Танос поднимает палец, говоря сквозь еле сдерживаемый смех. — One. Uno. И меня тогда так штырило, так что это даже не считается. — Не думаю, что это так работает, — усмехается Нам Гю. — Точно работает, бро, поверь мне, — мудро говорит Танос. — Нет, реально, я умираю с голоду. — Сделай себе хлеб с маслом. Танос драматично вздыхает. Нам Гю задается вопросом, не ходил ли он раньше в театральное, потому что уровень драматизации, на который способен этот парень, безумен. — Мы не можем что-нибудь заказать? — Разве мы не должны хранить деньги для того, чтобы запустить твою драгоценную рэп-карьеру? — Нам Гю тыкает пальцем ему в лоб. — Соберись, чувак. — Я собран, — ворчит Танос. — Ещё я голоден. — Чувак… — рычит Нам Гю, — Разбери свои шмотки, ладно? Я приготовлю еду. — Спасибо, шеф. Не могу дождаться твоего ресторанного обеда. — Осторожней, а то я дам тебе хлеб с плесенью, — угрожающе бросает Нам Гю, обходя его и направляясь на кухню. — … у тебя же на самом деле нет хлеба с плесенью, правда? Он уверен, что есть, где-то на дне шкафчика, но Танос выглядит настолько потрясённым этой возможностью, что Нам Гю решает этого не говорить. — — — — Мы будем спать вместе? — спрашивает Танос, с набитым хлебом ртом. Нам Гю клянётся, его мозг опустел на несколько секунд. — А? — Ну типа в одной кровати. — О… — да, он, наверное, должен был догадаться. — Ну. Я подумал, ты будешь спать на диване? Танос хмурится как щенок, которого только что пнули за дверь. — Ну, чувак, кровать пиздец маленькая. — А что, ты против обнимашек* с друзьями? Мы же обнимались на играх, нет? Нам Гю лениво пинает его оттуда, где сидит рядом на диване — носок слабо задевает лодыжку Таноса. — Тогда было холодно. — Ночью всегда холодно, — констатирует факт Танос, — но, видимо, раз ты хочешь оставить бедного Таноса на холоде, на маленьком диванчике, в полном одиночестве… — Окей, король драмы. Я поделюсь, если мы оба поместимся, но я реально не представляю, как это получится, — мягко произнёс Нам Гю. — Я не собираюсь заставлять тебя спать на диване вечно, в любом случае. Я постараюсь что-нибудь придумать… Хотя я понятия не имею, куда мы поставим ещё одну кровать— — Не стрессуй, boy, — Танос вытирает рот тыльной стороной ладони и стряхивает с неё крошки. Бля. Нам Гю снова придётся просить своего соседа о том, чтобы одолжить их инновационный пылесос. — Я могу спать где угодно. Я спал на полу все время. — …Фу. — Это талант. Нам Гю делает укус бутерброда. — Точно, точно. — Тебе стоит есть быстрее. И больше, — Танос слизывает масло со своего большого пальца. Нам Гю наблюдает за тем, как его язык прикасается к пальцу с такой внимательностью, которая, кажется, должна его волновать. — У нас есть работа. Нам Гю отрывает ещё один маленький кусок хлеба, кладя его к себе в рот. — Какая работа? — Моя рэперская карьера, бро. Мне нужно начать писать и петь, а тебе стоит начать искать площадки. И, конечно, мне нужно будет арендовать студию. — Конечно, — передразнивает Нам Гю. Он не уверен, ждёт ли Танос того, что деньги на всё это чудесным образом материализуются из воздуха, но в любом случае — если всё пойдёт по одному месту, им обоим пиздец. — Ты же мне доверяешь? — с неровной улыбкой спрашивает Танос. — Да, — произносит Нам Гю, я удивлён тем, что его слова — правда. — — — Благодаря большому количеству уговоров, поделив часть денег с Таносом, Нам Гю удается снять студию. Он чувствует себя так, будто совершил какое-то чудо, и, в целом, это недалеко от правды. А та похвала, которую он получает за это от Таноса, заставляет его чувствовать себя на седьмом небе от счастья. — Ты неплохо так мне должен, чувак, — шутливо говорит Нам Гю, пока они прогуливаются по небольшому помещению. — Я там чуть ли не отсосать ему пообещал, чтобы сбить цену. — Слишком уж воодушевлённо ты это говоришь, мой мальчик, — приподнимает бровь Танос, и на губах у него играет усмешка. — Хочешь мне что-то рассказать? — Отвали. — Шучу, шучу, — поднимает руки Танос. — Чувак, это охуенно! Мы должны притащить сюда девочек. Я уверен they’ll love it. Последние слова сказаны на английском, и, несмотря на то, что Нам Гю его особо не знает, он выучил пару фраз которые Танос часто использует. — У тебя же уже есть несколько готовых песен, да? — Сразу к делу, хах? Вы посмотрите на него, относится к своей роли менеджера так серьёзно, — шутит Танос. — Ладно, Нам Су! Погнали! Нам Гю не может не завидовать ему. Он не может представить себе быть таким живым и воодушевлённым после всего, что случилось. Он думает, может быть с ним самим в корне что-то не так, застрять в этом состоянии апатии и смятения. Он запутан в своих собственных эмоциях — он никогда особо не переживал о ком-то, кроме себя, так почему он продолжает думать о смертях незнакомцев? Они все — никто, просто тараканы, и все они в какой-то момент будут растоптаны чьим-то ботинком. Но Нам Гю чувствует, что его уже растоптали и оставили трястись в теле, которое больше не должно работать. Когда Танос заканчивает возиться со звуковым оборудованием и записывает несколько строчек, они уходят вместе. — Что с тобой? — спрашивает Танос, его брови нахмурены. — Ты выглядишь испуганно. Нам Гю хочет рассказать ему о том, что запах крови до сих пор горячо ощущается в его носу. Хочет рассказать, что без наркотиков, способных успокоить его нервы, ему приходится бороться с мыслями,которые заставляют его хотеть сорвать с себя собственную кожу. Я не могу так жить, — ему хочется сказать. — Я больше так не могу. — Ничего, — произносит он. — Не переживай об этом. — — — Достать для Таноса хоть какой-то настоящий контракт — сложная задача. Это выводит Нам Гю из себя, хотя Танос, похоже, искренне верит, что удача скоро сама свалится им на голову. У него «качающие» песни, у него хороший голос и он знает это, если судить по постоянному хвастовству. Неудивительно, что он уверен в том, что возобновить карьеру — не проблема. — Если бы не эта долбаная крипта, — начинает Танос с привычным возмущением, и Нам Гю кивает, делает вид, что внимательно слушает, хотя они оба знают — наркотики сыграли далеко не маленькую роль в крахе. Но он никогда не скажет этого вслух. Танос вообще не из тех, кто берёт на себя вину. В этом плане они с Нам Гю пугающе похожи. Тем не менее, звонки, бумажки, постоянно растущие счета — всё это буквально сводит Нам Гю с ума. Можно было бы догадаться, что быть псевдоменеджером у такого непостоянного человека, как Танос, будет сложно, но чёрт побери. Несмотря на стресс, жить с Таносом было довольно неплохо. Как минимум, он стал нормально есть. Он может вставать с кровати и делать вещи, которые способен делать нормальный человек. Это что-то, чем можно гордиться, нет? Жалкий, — злорадно шипит голос у него в голове. Жалкий, жалкий, жалкий. Бессонница вцепилась в него железной хваткой. Нам Гю провёл так много ночей лёжа в кровати, бесцельно пялясь в потолок, что он запомнил количество трещин на нём наизусть. Он считает их беспричинно, просто так. Он больше не молится, чтобы уснуть, как он делал раньше. Нет смысла — он больше не верит в Бога или какие-то высшие силы. И если за ним всё-таки присматривает какая-то более могущественная сила, то она, должно быть, действительно ненавидит его, раз заставила пройти через что-то столь ужасное. Он вспоминает, как его тело застыло от ужаса в первой игре. Как волчок выпал из его рук с первой же попытки. Каково было отталкивать людей в Мингле, ставить себя выше всех остальных. Тогда, под кайфом, Мингл казался весёлой игрой, чем-то интересным и захватывающим. Теперь это уже не кажется таким весёлым. Он медленно выдыхает сквозь нос, сжимая глаза. Он бы всё отдал, если бы у Таноса до сих пор были те таблетки. Всё, чтобы снова почувствовать тот горький, отвратительный вкус на языке. Что угодно, чтобы не чувствовать это. Собственный сбивчивый стук сердца вызывает тошноту. Нам Гю заставляет себя подняться с кровати, ноги трясутся. Его тело ощущается как желе, но, несмотря на это, у него получается дойти до гостиной, ведя рукой по стене, чтобы сохранить баланс. Несмотря на то, что сейчас середины зимы, он чувствует некомфортное тепло, и то, что тело липкое от пота. В гостиной темно. Таноса нет на диване. И, объективно, Нам Гю понимает: скорее всего, он просто в ванной или пошёл взять что-то с кухни. Объективно, нет ничего такого, что должно его тревожить. Объективно, он не должен был быть заперт в смертельной игре. Такие вещи не случаются в реальной жизни. Объективно, он не должен был видеть, как людей застреливают насмерть. Объективно, он не должен был позволить себе так увлечься смертью и убийствами, и не должен был думать о том, как обхватывает руками шею Се Ми и душит её до смерти. Или Мин Су. Или MG Coin. Так много людей, которых он хотел убить. И если бы игры продолжились, скорее всего, он бы это сделал. Нам Гю делает дрожащий, неровный вдох. Он ненавидит слышать собственное дыхание. Ненавидит издавать вообще какие-либо звуки. Ненавидит осознавать, что его тело реальное. — Танос? — зовёт он, и его голос звучит так жалко и напугано, что его самого от этого подташнивает. Он прикрывает рот тыльной стороной ладони, пытаясь сдержать тошноту, и волочит себя в сторону кухни. Если уж и блевать — то лучше в раковину, хотя раковина в ванной, наверное, больше подходит для того, чтобы извергнуть из себя всё содержимое желудка. Он надеется, что стакан воды предотвратит это. Когда он входит на кухню, он видит Таноса, который уже склонился над раковиной, тяжело и прерывисто дыша. Он очень бледен, и, должно быть, плеснул себе в лицо водой, по нему медленно стекают капли. Его черты лица искажены каким-то не естественным, жутким страхом, и какая-то отвратительная часть Нам Гю хочет рассмеяться. Видимо они оба начали сходить с ума одновременно. Танос поворачивает голову, чтобы полноценно взглянуть на него. Его глаза широкие и испуганные, словно у оленя, видящего ослепляющий свет фар надвигающейся машины. Вода стекает с его лица, капли ударяются о холодную плитку медленно, будто лениво. В течение долгого, тянущегося как час мгновения никто из них ничего не говорит. Они пристально смотрят на зеркальное отражение друг друга, напуганные, но не понимающие чем. Это сама концепция жизни, пугающая их так сильно? Или мысль о смерти? И то, и другое. Именно это делает происходящее настолько тошнотворным. Молчание разрывает новый сухой спазм, вырывающийся из горла Нам Гю — тело дёргается в попытке избавить себя от содержимого, которого в нём уже не осталось. Этот резкий, неконтролируемый жест вырывает обоих из парализующего оцепенения, и Танос тут же отходит в сторону, давая Нам Гю вцепиться в край раковины. — Черт. Ты заболел? — спрашивает Танос, Нам Гю никогда не слышал, чтобы его голос так дрожал. Нам Гю вздрагивает, когда Танос кладёт ладонь ему на спину. Его прикосновение легкое, почти невесомое. Успокаивающее. В этом жесте столько заботы, что Нам Гю снова чуть не выворачивает. — Нет, — тихо произносит он, тяжело дыша. Он очень сильно не хочет, чтобы его стошнило на глазах у Таноса и пытается бороться с этим с помощью одной лишь силы воли. И, удивительно, но, похоже, это работает. — Ну, да. Я… Я не знаю. Он мямлит. Он всегда мямлит, когда нервничает. Он сжимает челюсти так сильно, что слышит как зубы ударяются друг о друга с громким щелчком. Ладонь Таноса все ещё лежит на его спине, он молча смотрит на то, как пальцы Нам Гю впиваются в край столешницы так сильно, что костяшки его пальцев белеют. Он, наверное, выглядит как полный пиздец. — Всё нормально, — бормочет он, спустя… сколько? Секунду? Минуту? Час? Он уже не ориентируется во времени. Тошнота отступает. — Извини. Я не знаю… Не знаю, в чем, блять, моя проблема. Танос убирает руку со спины Нам Гю, чтобы взять полотенце и вытереть капли воды, что всё ещё стекают по его подбородку. Без его прикосновения Нам Гю становится холодно. Пусто. Он почти тянется вперёд — просто чтобы вернуть это ощущение тепла, жизни. Жалкий, жалкий, жалкий— — Тебе лучше? — спрашивает Танос. — Ты уверен, что тебя не стошнит? Нам Гю хрипло усмехается, но в этом звуке ни капли юмора. — Да, да, всё нормально. — Что случилось? Нам Гю слегка качает головой, не желая думать над объяснением. Как он может признать, что отсутствие Таноса на его обычным месте, растянувшись на диване, заставило его мозг онеметь, с треском обрушиться и рассыпаться в нечто неузнаваемое. Танос не давит. Нам Гю хотел бы сказать спасибо, но слова застревают у него в горле. Вместо этого он спрашивает: — А у тебя? Танос смотрит на него в упор, пустым, кажется, стеклянным взглядом. В тусклом жёлтом свете лампы, с все ещё влажными от воды прядями волос. Нам Гю вдруг приходит к неожиданному осознанию — Танос невероятно красивый. — Почему ты не спишь? — перефразирует Нам Гю, пробираясь сквозь пелену своих мыслей. — Плохой сон, — после момента колебания отвечает Танос. Он отводит глаза, через этот жест виден его дискомфорт. — Об играх? Он медленно кивает: — Да. — Я тоже о них думал. Поэтому не мог спать, — признаёт Нам Гю. — Знаешь, иногда я как будто… Иногда я как будто все ещё могу слышать крик. Иногда такое ощущение, что к моему лбу приставлен фантомный пистолет. Иногда моё сердце бьётся так, что мне кажется, что оно совсем мне не принадлежит, как будто это полностью чужой орган, — думает он. — Не важно, — вместо этого произносит он, со вздохом убирая руки с раковины, до этого крепко вцепившиеся в неё. — Ты все ещё часто о них думаешь? Об играх? Танос смотрит на него так, словно пытается собрать пазл или разгадать значение картины. Нам Гю ждёт, что он скажет нет, он не думает о них слишком часто, и что сны довольно редки, и что он не какой-то там трус, который снова и снова проигрывает в голове разные ситуации до того момента, пока мозги не превратятся в кашу. Вместо этого, Танос коротко кивает: — Да. Думаю. И почему-то от этого простого признания Нам Гю будто бы становится легче дышать. — Я тоже, — выдыхает он, словно делится каким-то важным секретом. — Я тоже. — Хэй, мы можем… — начинает Танос, выглядя несвойственно робко. — Мы можем сегодня поспать вместе? Он начинает поспешно придумывать оправдание, говоря, что это ради Нам Гю, чтобы убедиться, что его не стошнит. Но они оба знают, что в обязанности Таноса не входит быть личным опекуном Нам Гю, и они оба знают, что это взаимовыгодное соглашение. В тусклом серебре лунного света, просачивающегося сквозь жалюзи, они устраиваются в маленькой, скрипучей кровати, как две детали пазла, будто были созданы, чтобы их складывали вместе. Тёплые. Настоящие. Живые. И вдруг — тот самый мерзкий голос в голове, что шепчет про трусость, ничтожность и жалость, умолкает. Исчезает. Растворяется в ощущении теплого чужого дыхания у шеи, в стуке чужого сердца, прижатого к коже. Впервые за долгое время Нам Гю чувствует спокойствие. — — — Негласный договор заключён, и Танос больше не проводит ни одной ночи на диване. Его новое спальное место — кровать Нам Гю. Чаще всего Нам Гю просыпается с рукой Таноса, удерживающей его в объятиях, с его лицом, уткнувшимся ему в шею, а его ноги переплетены с чужими. Ещё у Таноса есть привычка пускать слюни во сне, что в любых других обстоятельствах Нам Гю посчитал бы отвратительным. Каждый раз, когда он просыпается, пятидесятипроцентный шанс того, что вся его шея будет в слюнях, что, объективно, довольно-таки противно. Несмотря на это, Нам Гю никогда об этом не заикался. Он просто выползает из кровати, вытирается, и продолжает свою утреннюю рутину без каких-либо жалоб. Иногда просыпается от ощущения, что Танос сам стирает с него свою слюну, бормоча извинения — еле слышные «сорян, бро» или «прости, братюня». Нам Гю кажется, что это довольно мило. Не то, чтобы он в этом признается. Проходят месяцы, рутина уже сформирована. Это приятно. По-домашнему. Даже слишком по-домашнему, на самом деле, хотя Нам Гю старается сильно об этом не думать. Танос выпускает альбом, проводит концерты, и всё идёт довольно неплохо. Самое удивительное, думает Нам Гю, — это то, что они умудрились не спустить все свои деньги на наркотики. Что, на самом деле, по большей части потому что у них нет возможности это сделать. Перезапуск карьеры идёт в целом неплохо, но до всемирной славы и многомиллионных гонораров ещё далеко. У них все ещё ограниченный запас денег, большая часть которого уходит в основном на продукты и унизительно частые заказы доставок. Это странно… Как будто у них обоих получается играть роль ответственных взрослых. Хах… кто бы мог подумать? Точно не Нам Гю, это 100%. Хотя, конечно, они не проводили всё своё время вместе полностью трезвыми. Скорее наоборот. Они вдвоём напивались столько раз, что Нам Гю уже сбился со счёта, чаще всего — в клубах и на вечеринках после концерта. Когда на горизонте появлялся какой-нибудь надёжный дилер с особо выгодным предложением, они брали немного травы, обкуривались, валялись под потолком и ржали над какой‑то чушью до слёз. Конечно, всё это не идёт ни в какое сравнение с тем дерьмом, что Нам Гю употреблял раньше. Но, всё же. Это что‑то. По большей части достаточно, для того, чтобы перестать думать о тех разноцветных таблетках. Не совсем. Но… немного. А немного — это, вероятно, максимум, на который он сможет когда-либо рассчитывать, поэтому он приходит к выводу, что ему остается только привыкнуть. Когда Нам Гю был крадущим бухло из шкафа своих родителей подростком, ему хватало пары рюмок, чтобы почувствовать себя пьяным. Сейчас у него выработалась толерантность и ему нужно несколько стаканов, чтобы почувствовать реальный эффект. На данный момент, стоя в полутёмном клубе под мигающими огнями, закидывая в себя очередной стакан, он начинает понимать, насколько сильно перебрал сегодня. Глупое решение. Не то, чтобы это удивительно. Ему нравится тусоваться с Таносом. На самом деле нравится. Но осталось не так много ночей, когда он может наблюдать, как девушки суетятся перед Таносом, липнут к нему, и шепчут пустые слова ему на ухо, пока тошнотворное, сверлящее чувство в его животе станет почти нестерпимым. Нам Гю знает, как ощущается ревность. Это не должно быть такой большой проблемой. Кто бы не ревновал, наблюдая за тем, как девушки чуть ли не падают с ног, чтобы получить секунду внимания Таноса? Хотя, наверное, это главная проблема, не так ли? Он не ревнует из-за того, что Танос получает внимание, вместо этого, он ревнует из-за того, что это, в первую очередь, не он — тот, кто получает внимание Таноса. Из другого конца комнаты Нам Гю наблюдает за тем, как девушка с порозовевшими щеками и блестящими глазами виснет на плече Таноса. Он шепчет что-то ей на ухо, и она разражается смехом. Нам Гю ставит свой стакан с такой силой, что удивляется, что тот не треснул. Женщина рядом с ним вздрагивает, а бармен кидает ему недовольный взгляд. Он уходит домой в одиночестве. — — — — Почему ты так рано ушёл прошлой ночью, Нам Су? — спрашивает Танос следующим утром с заспанными глазами и всё ещё пахнущий алкоголем. Нам Гю сосредоточенно работает на кухне, помешивая яичницу на сковороде. — Устал, — отрезает Нам Гю. У него не только похмелье, но и ужасное настроение. Когда он такой, его язвительность становится слишком острой даже для него самого. Ему стоит постараться держать язык за зубами настолько, насколько это возможно. — Почему такой обиженный? — недовольно спрашивает Танос. — Ты практически вышвырнул меня с кровати прошлой ночью. Снова изгнал меня на диван. — Изгнал, — одними губами повторяет Нам Гю, закатывая глаза и не отрывая взгляда от шкворчащей яичницы. — Ты ещё такой раздраженный был. Это было похоже на сцену из тех пиздец старых фильмов о несчастливых супружеских парах… — Ну, мы не супружеская пара, так что это абсолютно нахуй не важно, — резко отвечает Нам Гю, и он прекрасно понимает, что не должен вымещать свою собственную злость на Таносе, и что, когда он прошлой ночью с похмелья вышвырнул Таноса с кровати, он вёл себя как полный мудак. Он полностью всё это осознает, но его осознание ничего не значит, когда его язык работает быстрее, чем мозг. — Ты мог без проблем хоть раз остаться у кого-то ещё на ночь. Уйти домой вместе с одной из девушек, которых ты трахаешь, и вырубиться у них на кровати, вместо моей. Это подлая игра, и Нам Гю это знает. Они живут вместе уже почти пять месяцев — очевидно, теперь это дом Таноса в той же степени, что и его. Нам Гю сжимает зубы, как только слова слетают с его губ. — В чём, блять, твоя проблема? — спрашивает Танос, в его голосе слышатся одновременно раздражение и непонимание. — Если ты собираешься продолжать вести себя как уёбок каждый раз, когда мы идём тусоваться вместе, оставайся нахуй дома. Нам Гю держит рот закрытым, смотря вниз на пожелтевшие яйца в сковородке. Если он снова его откроет, он знает, что скажет что-нибудь грубое. Знает, что скажет что-то с намерением ранить. Позади Танос издаёт раздраженный вздох. — Знаешь, я не могу прочитать твои мысли. Если тебя что-то напрягает, тебе нужно сказать об этом нормально. Нам Гю не отвечает, даже не смотрит в сторону Таноса. Он выкладывает яичницу на тарелку, и пихает её через столешницу. Остаток утра проходит в тишине. Танос снова спит на диване и Нам Гю не пытается убедить его вернуться. — — — Что-то меняется. Конечно, меняется, потому что хорошее никогда остаётся в жизни Нам Гю надолго, не так ли? По крайней мере, ему так кажется. Прошла неделя с тех пор, как они поругались, и всё это время они обменивались лишь самыми необходимыми словами. Танос почти всё время проводит в студии, и, если раньше Нам Гю ходил с ним, то теперь он больше не получает приглашения. Так что, вместо этого, он зарывается в работу, отвечает на письма, ведёт соцсети Таноса — всё как обычно. Они словно откатились назад, в самое начало: Танос снова ночует на диване, а Нам Гю в кровати. Один. Пытается спать. У него получается лишь изредка. Ночью, когда Танос приходит домой особенно поздно, Нам Гю лежит, свернувшись в кровати, ожидая, что сон снова откажется приходить. В тусклом свете своей комнаты, он внимательно прислушивается к звукам того, как открывается и закрывается входная дверь, как звенят ключи и звуку шагов, приближающихся к его двери. Нам Гю закрывает глаза и надеется, что выглядит достаточно естественно. Если Танос планирует сделать первый шаг и затронуть то, как они ведут себя друг с другом, то у него нет на это сил. Не сегодня. Он так устал, что еле формулирует какие-либо нормальные мысли. Дверь скрипит, открываясь. Несколько тихих шагов. — Нам Гю? — шепчет Танос. Несмотря на то, как сжалось что-то у него в груди, он не отвечает. Он хотел бы не быть таким трусом. Он хотел бы уметь превращать свои мысли в слова без того, чтобы каждая гласная на выходе из его рта становилась острой и колючей. За тихим вдохом следует дрожащий выдох. Осторожные пальцы заправляют выбившуюся прядь волос ему за ухо. Небольшая пауза, за которой следует медленное отступление. Когда дверь со щелчком закрывается, Нам Гю распахивает глаза, его ресницы влажные от непролитых слез. Жалкий, жалкий, жалкий. — — — Когда часы пробивают два ночи, а Нам Гю всё ещё не спит, он признает своё поражение, выползает с кровати и плетётся в гостиную. Он чувствует себя по-детски глупо, когда наклоняется над Таносом и начинает его будить. Усталость предотвращает появление каких-либо адекватных мыслей, что могли остаться в его голове, и Нам Гю трясёт Таноса за плечо, пока тот не приоткрывает глаза. — Что…? — бормочет Танос в сонном замешательстве. — Нам Гю…? — Можешь пойти в кровать? — шепчет Нам Гю, будто они не одни в комнате, будто он просит о чем-то недопустимом. — Я? — спрашивает Танос после особенно громкого зевка, быстро моргая. — Нет, я разговариваю с подушкой, на которой ты спишь, — саркастично протягивает Нам Гю. — Да, ты. Короткая пауза, в течение которой Танос смотрит на него с открытым ртом, всё ещё растерянный. — Прости, — шепчет Нам Гю. — Пожалуйста? Танос встает, потягивается, берёт его за руку. Их пальцы переплетаются так легко, будто они всегда должны были быть сложены. — Хорошо, — отвечает Танос и позволяет Нам Гю вести себя в кровать. — — — Когда Нам Гю просыпается, Таноса уже нет в постели. И как бы дико это ни звучало, но он действительно скучает по тому ощущению, когда сосед по комнате дышит ему в шею и слюнявит всё вокруг. Господи… ну и днище он пробил, конечно. Он почти сразу идёт в гостиную — после его маленького трюка вчерашней ночью, очевидно, что им придется поговорить о смене в их динамике. Он не может избегать этого вечно, он и так откладывал это слишком долго. Танос готовит завтрак на кухне. Ничего сложного, потому что его кулинарные навыки ну очень плохи; простой сэндвич с арахисовой пастой и джемом. Когда он видит, что Нам Гю заходит на кухню, он ускоряется, разрезает тост пополам и, наклонив голову, протягивает одну Нам Гю. Это ощущается как мирное предложение. Нам Гю принимает его с тихим, еле-слышным «спасибо». Тишина нависает над ними, когда они оба делают маленькие укусы своих бутербродов. Коммуникация, видимо, действительно, не их сильная сторона. — Доброе утро, — наконец произносит Нам Гю, потому что, похоже, это единственное, на что он сейчас способен. Танос бросает на него выразительный взгляд с приподнятой бровью: «Мы едва перекинулись парой слов за всю неделю, и это всё, что ты можешь выдать?» — Ладно, ну… — Нам Гю прикусывает внутреннюю сторону щеки, ища в голове хоть какое-то внятное объяснение. — У меня плохо получается… вот это всё. — Да ну, неужели, — усмехается Танос, вскидывая руки в притворной защите, когда в ответ получает на себя колкий взгляд. — Эй, я же не говорил, что сам в этом мастер. — Я просто не понимаю, — начинает Нам Гю, откладывая наполовину съеденный бутерброд и тяжело вздыхая, — ты мог запросто больше никогда не видеть и не разговаривать со мной после игр. Не то, чтобы я — необходимость, когда дело касается твоего возвращения в рэп. Что заставило тебя снова найти меня? Почему я? Танос скидывает брови — какого вопроса он бы не ожидал, очевидно, он явно не ожидал этого. — Потому что ты — это ты. Мы, как бы… связаны, бро. Он засовывает в рот последний кусок бутерброда, скрещивает пальцы и поднимает руки, словно пытается этим визуально объяснить свою мысль. — Ты мне нравишься, чувак. Мне нравится, как ты морщишь нос каждый раз, когда я называю тебя не тем именем. Мне нравится, как ты не позволяешь никому вытирать об себя ноги. Мне нравится, как ты всё время прячешь ладони в рукава толстовки. И когда мы оба были в этих ебаных играх, обдолбанные таблетками, ты был единственным из всей этой толпы, кто… понимал. — Что понимал? — медленно переспрашивает Нам Гю, всё ещё не оправившись от комментария про нос. Он и правда так делает? И как Танос вообще это заметил? — Понимал, через что я прохожу. Понимал, что я пытаюсь сказать. Ты был рядом со мной во всей этой кровавой, отвратительной херне. И когда меня вышвырнули из лимузина и я оказался на незнакомой улице, без понятия, где я вообще, знаешь, о чём я подумал первым делом? — «Где моя одежда?» — угадывает Нам Гю. Это, если что, была его первая мысль. На улице было чертовски холодно. Удивительно, что он тогда не отморозил себе всё. — Нет, придурок, — фыркает Танос, — я подумал: «А где мой мальчик? Где Нам Гю?» Это почти унизительно — насколько сильно он краснеет от этих слов. Нам Гю сдерживает смешок, надеясь, что румянец не слишком бросается в глаза. — Ты шутишь. — Ни капли, — серьёзно отвечает Танос. Он делает шаг вперёд и берёт руки Нам Гю в свои. — Я серьёзно, чувак. Нам Гю сжимает пальцами ладонь Таноса, уставившись на их переплетённые руки. — Танос, когда те девушки вешаются на тебя в клубе, это реально выводит меня из себя. Мне не нравится то, как они тебя трогают. Он не поднимает головы, всё так же смотрит вниз, наблюдая, как Танос неспешно перемещает руки: с его ладоней — на запястья, с запястий — к локтям, потом — к бёдрам, и наконец останавливается у пояса спортивных штанов. Его прикосновения мягкие, осторожные — совсем не те слова, какими обычно описывают Таноса. Большинство назвали бы его грубым, наглым, резким, самоуверенным; и временами он действительно именно такой. Но сейчас, ранним утром, посреди небольшой кухни, с руками на талии Нам Гю, в голове у последнего остаётся только одно слово — любящий. — Я не знал, — шепчет Танос, притягивая его ближе, грудь к груди. — Я бы перестал это делать, если бы знал. — Я не могу указывать, с кем тебе флиртовать, — тихо произносит Нам Гю, его руки ложатся на плечи Таноса. — Не то, чтобы мы… ну… встречаемся? Последние слова звучат с явным вопросительным оттенком, и он тут же хочет провалиться сквозь землю от собственного тона. Танос усмехается, и у Нам Гю перехватывает дыхание, когда их носы едва касаются друг друга. — Нам Гю, — произносит Танос, — каждый раз, когда я был с одной из них, я думал только об одном — как сильно я хочу, чтобы на их месте был ты. И прежде чем Нам Гю успевает ответить хоть чем-то внятным, Танос наклоняется и целует его — медленно, мягко, сдержанно. Это поцелуй без спешки, без жадности, но от этого только более глубокий. И когда Танос отстраняется, Нам Гю с трудом удерживается, чтобы не потянуться за ним обратно. — Мы можем?.. — спрашивает он, взгляд не отрывается от глаз Таноса. Вопрос повисает в воздухе, наполненный всем, что они не договаривают. После всего, что им пришлось пережить, после всего, что они сделали, — имеют ли они право искать утешение друг в друге? Имеют ли право на чью-то теплоту, если их кожа до сих пор помнит чужую кровь? Ответ приходит в виде нового поцелуя, и Нам Гю решает, что никакие дозволения им не нужны. Он хочет Таноса. Танос хочет его. Этого достаточно. Он приоткрывает губы, позволяя Таносу углубить поцелуй — медленный, тягучий, как будто тот хочет ощутить каждый вкус, запомнить каждую деталь. Танос на вкус как арахисовая паста, что не удивительно, учитывая то, что они только что ели, но Нам Гю находит в этом что-то трогательное. Ему хочется запомнить изгибы его губ, каждый поворот языка, чтобы потом определить, как он будет ощущаться в будущем. Когда они, наконец, отстраняются, чтобы вдохнуть, раскрасневшись и тяжело дыша, Нам Гю чувствует — они заслужили этот тихий, чистый момент. После всего, что им досталось от жизни, — они заслужили это. — Я люблю тебя, — шепчет он напротив чужих губ. И когда Танос произносит это в ответ, почти как молитву, Нам Гю вдруг думает: может, всё не так плохо. Может, вот что значит — по-настоящему жить.