Клетка для Снежной Королевы

Виктор никогда не считал себя бесстрашным человеком. Бесстрашие в его понимание было сродни слабоумию. С годами страхов становилось только больше. Поначалу боялся лишь за себя, свою жизнь, висящую на волоске из-за криминала. После женитьбы появились страхи за жену. Ася слишком молода и по-доброму наивна для существования в его мире бандитских разборок и кровавых денег. В довесок ко всему она ещё и ангельски красива, что делает её объектом желания для мужчин, у которых не всегда есть моральные принципы, а он может не оказаться рядом в нужный момент. С рождением дочери стал бояться за неё. Пока страхи за Вику были лишь бытовые, мелкие. Куда больше переживал за кошку, которую неугомонная дочка могла часами возить в игрушечной коляске. Но впервые в жизни Виктор боялся того, что ещё не обрело никакой конкретной формы. Хотя, если уж верить врачам, форма у его страха по предварительным обследованиям весомая, килограмма на три с половиной веса и полметра в длину, и скоро ему придётся встретиться с этим страхом в лицо. Не боялся ребёнка как такового. Боялся себя в новой роли. Одно дело быть отцом девочки. Вика требовала от него внимания, любви, безоговорочного «да» на любой плохо сформулированный каприз, и он без особого труда давал ей то, что требовалось. С остальным справлялась Ася. Совсем другое дело быть отцом для мальчика. Сына, ещё не появившегося на свет, уже любил, но чувствовал, что любви однажды станет недостаточно. Наступит день, когда он вырастет, начнёт брать с него пример. Именно этого момента боялся. Заглянуть однажды в глаза сына и увидеть в нём себя. Жесткого человека способного на убийства, предательства, человека способного крутить жизнями близких ради своих эгоистичных желаний. Виктор сделал глоток из тонкого горлышка небольшой коллекционной бутылки коньяка и упёрся затылком в мягкий подголовник нашитый на кресло-качалку. Сие действо за последние месяцы превратилось в ритуал. День ото дня приходил сюда в ночи перед сном и сидел, разглядывая комнату. Всего два месяца назад он в пустой комнате смотрел на выбранные дочкой обои с рисунками голубого неба, зелёных пальм и жирафов. Ася ещё в магазине сказала, что это чистейшая психоделика, а он снова не смог отказать маленькой девочке с огромными синими глазами. С ума сводили вовсе не обои, которые в самом деле стали казаться психоделическими, а количество вещей, прибавляющееся с каждым днём. Кроватка, комод, шкаф, пеленальный стол, игрушки, книжки. Больше всего страх вселяли голубые распашонки и штанишки, лежащие постиранные и отглаженные на комоде аккуратной стопкой. Ася ещё не успела убрать их подальше от его глаз, как делала со всеми детскими вещами, выводящими его из равновесия. Не успела спрятать и синий конверт с белыми рюшками для выписки, ютящийся в кроватке пока без хозяина. Да и смысла в этом Виктор не видел. Она может прятать по шкафам одежду, может скрывать от него свой опустившийся живот, но ребёнок появится со дня на день и затолкать его обратно в себя она уже не сможет. За окном хлопьями валил снег, заметая дороги и припорашивая высокие ели во дворе дома. Снег падал, словно напоминая, что скоро Новый год, который они с огромной долью вероятности встретят уже вчетвером, напоминая, что пора бы остепениться, начать новую жизнь. Жизнь, где не будет места страхам, не будет места криминалу. Ту жизнь, где он всего лишь отец и муж с легальным бизнесом. Путей видел тысячи, каждый обдумал по несколько раз, но все казались не теми. Сколько бы денег не приносил ресторан Аси, это капля в море его доходов от незаконных схем. Капля, на которую они не смогут прожить вчетвером. Виктор знал, что должен уйти из криминала ради семьи, но именно ради семьи по-прежнему барахтался в этой грязи. Чтобы в один день продать всё, уехать с женой и детьми из страны и больше никогда не возвращаться, зная, что им хватит средств на хотя-бы пару лет безбедной жизни. Электронные часы в комнате дочки показывали половину первого, освещая пространство тусклым светом, когда Виктор заглянул, чтобы поправить на ней одеяло. Вика оставалась неугомонной даже по ночам. Крутилась во сне по всей кровати, то и дело сползая одной ногой на пол или переворачиваясь головой к изножью. Она спала, снова перекрутившись и запутавшись в одеяле. Слегка вздрогнула, когда он опустился на край и положил руку ей на голову. Светлые волосики разметались по простыне кудрявым облаком. Время шло, малышка теряла его черты, всё больше становилась похожа на Асю внешне, характером, хоть она и отрицала своё сходство с дочкой. Но со стороны виднее и он точно знал, от кого ей досталось неумолимое желание засунуть свой любопытный нос везде и всюду. Не верил особо в то, что люди способны измениться, но он, по словам Аси, смог. Она была права, Виктор знал это. В начале их брака, когда он запрещал ей работать и лишал любой возможности на выражение мнения, лишал возможности распоряжаться даже собственным телом, он был другим человеком. Менялся через силу, иногда наступая себе на горло и отодвигая свои «хочу» на второй план, но у него получалось. Осознал ли истинную природу своей привязанности к жене, что любовь не всегда бывает безумной, или попросту повзрослел, не понимал. Причины не интересовали, куда важнее казалось следствие. Следствием изменений стала всегда счастливая жена, брак без ссор, чудесная дочь и этот маленький страх. Ещё один плод их любви, появления которого Виктор панически боялся. Хотел бы забыть об этом, как советовала Ася, хотя-бы на первое время, но не мог. Справляться с маленькими детьми умел довольно сносно, научился на дочке, пока Ася не пришла в себя после родов. На первый год этих навыков вполне могло хватить, бояться, по заверениям жены, нечего. Но как Ася не пыталась его убедить в очевидном, страх никуда не исчезал. Чувство постоянной скованности и напряжения притуплялось лишь тогда, когда он, вдоволь насидевшись в пустой детской и поправив одеяло на дочке, глубокой ночью шёл в спальню. Ася последние дни спала беспокойно, просыпалась стоило матрасу прогнуться под его весом. Она вновь приподнялась, постанывая от боли в пояснице и посмотрела на него. В темноте видел её сведённые к переносице светлые брови и глаза, бегающие по нему с явным недовольством. Ася дождалась, пока он уляжется на спину и устроилась под боком. Нога в то же мгновение нашла место на его бедре, рука легла на грудную клетку, голова уместилась на плече. Только живот, круглый, больше, чем в первую беременность, не вмещался между их телами. Ася пыталась втянуть живот, лечь им на него, но Виктор чувствовал, как ребёнок внутри, тревожась от любого её движения, начинает толкаться. -Когда он уже выйдет? Невозможно поспать нормально. Вопрос был риторическим, ответа не требовал, но Виктору хотелось сказать хоть что-то. Любое слово, которое бы могло развить диалог и не дать ей заснуть. Словно если Ася уснёт и не станет с ним говорить, он останется один, наедине со своими мыслями, и окончательно сойдёт с ума. -Когда он родится, мы вообще про сон забудем. Пускай лучше там ещё посидит – Виктор положил руку на тёплую, натянутую кожу. Приятное, ни с чем в мире несравнимое ощущение разнеслось от ладони, куда пришёлся удар крохотной ручки или ножки, прямо в сердце – Ему там хорошо. Тепло, темно, кормят по сто раз в день. Сестра его не дёргает. Если она щас к твоему животу постоянно лезет обниматься, представь, что будет, когда он родится. Вика его затискает. -Кир говорил, это ненадолго. Я ему тоже первый час нравилась, когда с роддома привезли. Потом орать начала, просил маму меня обратно засунуть. -Теперь ещё за это буду переживать. Если она его не примет? Будет ревновать? -Вить – Ася приподнялась, чтобы заглянуть ему в лицо. Этого не требовалось, он считал интонацию и от интонации, с которой жена произнесла его имя, в миг захотелось спать, словно мама ругала маленького ребёнка – Мы говорим о двухлетке. Естественно она начнёт ревновать к маленькому ребёнку, потому что ему будет больше внимания первые месяцы. Вот поэтому я и предлагаю найти для Вики занятие, чтобы у неё не было времени вставить ревность между английским и балетом. -Ну ты себя послушай. У ребёнка детство должно быть нормальное. Она на русском не всегда понятно говорит, ты английский хочешь добавить. Чтобы я её вообще понимать перестал? -Вот и славно. Меньше бесполезного хлама будет в доме появляться, перестанешь реагировать на «Пап, купи». Буду переводить только нужное - Ася выдохнула ему в ключицу, устраиваясь поудобнее – Либо балет и английский, либо детский сад и английский. Языки она должна знать. Я к пяти годам говорила на трёх, и она будет. Вырастет, скажет нам «спасибо». Виктор идеей сделать из дочери полиглота был недоволен, но спорить не стал. В спорах с беременной женой он уже давно научился проигрывать заранее. Ася всё равно сделает по-своему, разница лишь в том, сколько нервов будет потрачено на пути к этому неизбежному финалу. Уж в чём-чём, а в вопросах образования детей готов довериться ей полностью. -Перестань бояться - Сказала она вдруг тихо и он почувствовал, как её пальцы начали вычерчивать на его груди узоры. Живот, круглый и твёрдый, упёрся ему в бок, сталкивая на край кровати - Ты увидишь его и всё пройдёт, обещаю. -Надеюсь. Ася засыпала, понимал это по тому, как ресницы перестали щекотать кожу плеча и рука на его груди чуть дрогнула, словно она в полудрёме хотела инстинктивно коснуться живота, где натянулась кожа. Кожа натянулась ровно под его ладонью. Крохотная ступня вжалась изнутри с такой силой, что он мог представить примерный размер ноги сына. Забывать стал, какими маленькими рождаются дети. Лишь иногда, когда смотрел на то, как дочь бегает во дворе дома по снегу, отмечал размеры следов от её ботинок и вспоминал, что совсем недавно она тоже была такой малышкой. Он закрыл глаза, пытаясь представить тот день, когда придётся встретиться со страхом лицом к лицу. Мальчишка будет красным, сморщенным, безобразно-милым, как Вика когда-то. Надеялся, в этот раз, стоя в углу рядом с изголовьем кушетки, увидит в глазах Аси слёзы радости, а не пустоту. Вторая беременность в корне отличалась от первой. Она была счастлива, ни секунды не переставала гладить свой живот, подзывала его на каждый толчок сына, бесконечно вертелась перед зеркалом, с улыбкой глядя на почти незаметные растяжки. Ему, вероятно, следовало бы заразиться от жены этим счастьем, но никак не удавалось. Как бы не хотел, забыть о страхах, насладиться беременностью в полной мере так и не смог. Виктор проснулся от холода. Не того, что снаружи за окнами, где снегопад за ночь превратил двор в белую пустыню с часто высаженными елями, а того, что заползает под одеяло, когда рядом нет тёплого тела. Рука сама потянулась вправо. Простыня остывшая, скомканная, подушка брошена поверх одеяла, измятая так, что перья сбились от середины к краям, привычкой Аси навалиться на любой предмет в поисках удобного положения для живота. Щурясь от серого зимнего света, сочившегося в распахнутые окна, он приподнялся, чтобы взглянуть на прикроватную тумбу. Часы показывали половину девятого. Ася обычно спала дольше. Последние недели она спала до обеда, пока он занимался дочкой, словно организм готовился к предстоящим бессонным ночам и пытался высыпаться впрок, с запасом, который всё равно не покроет грядущую усталость. Если она поднялась раньше, значит, либо что-то случилось, либо сын снова не дал лежать, уперевшись в желудок и вынудив искать спасение в вертикальном положении. В ванной на втором этаже пахло лавандой и цитрусом. Ася верила в ароматерапию, про которую вычитала в очередном модном журнале, как верила во всё, что написано на языке лягушатников, он не верил ни во что, кроме холодной воды по утрам и горячего кофе после. Проснуться эти запахи ему не помогали, разве что вызывали тошноту, но приходилось терпеть. Достаточно хорошо выучил жену, чтобы понимать степень её заинтересованности чем-то новым. Она жила на чистом любопытстве, пока не погружалась в тему с головой и та не переставала быть интересной. Так в их доме, помимо полки с маслами, появились книги, с непонятными для него названиями, по астрологии, геммологии, косметологии и, кажется, проскальзывало пару книг по психологии. Интерес к последнему у Аси пропал быстрее всего. Как только он сказал, что не собирается быть подопытным кроликом для её экспериментов и не позволит испытывать эти шарлатанские приёмы на дочери. Умывание ледяной водой было давней привычкой с тех времён, когда приходилось приходить в себя после пьянки быстрее, чем придётся собираться на следующую. Жизнь давно забытая, потерявшаяся и наскучившая почти сразу, как на пальце заблестело обручальное кольцо. Теперь в увеселительные заведения ходил редко и то были вылазки на переговоры, которые никто не хотел проводить в спокойной обстановке без алкоголя и полураздетых женщин на шестах. Ходил там словно никогда не видел женщин, с опущенной головой, потупленным взглядом в пол и мольбой в мыслях, чтобы Ася не узнала. Запах кофе потянул с первого этажа ещё на лестнице, смешиваясь с ароматом, от которого его уже порядком подташнивало. Ася в последние месяцы стала одержима пахлавой в разы больше обычного, готовила каждый день противнями и умудрялась умять это безобразие на пару с дочкой за пару присестов. Его ненависть к этому сладкому тесту с мёдом и орехами никто не учитывал, Виктор и не просил. Мог потерпеть запах ради того, чтобы Ася съела единственное блюдо, которое принимал желудок. Всё остальное сын отвергал и она почти сразу бежала в уборную. Остановившись в лестничном пролёте, смотрел на гостиную. Ася сидела на полу, скрестив ноги по-турецки, живот огромным шаром упирался в пол, но она, казалось, не замечала неудобства. Перед ней на низком, детском столике лежала раскрытая книжка, яркая, картонная. Вика стояла рядом на коленях, уперев локти в столик, и сосредоточенно смотрела на мамин палец, тыкающий в картинки. Рядом на спине растянулась кошка, раскинув чёрные лапы в стороны так, словно дочка уже успела её замучить и теперь Шанель могла насладиться редкими минутами спокойствия. -Лев. Lion - Ася ткнула пальцем в жёлтого гривастого зверя на картинке - Лай-он. Повтори. -Ляй-он - Старательно выговорила Вика. Звук получился смазанным, даже для его ушей, отрицающих любую иностранную речь, показавшийся неправильным, но Ася довольно кивнула. -Слон. Elephant. Э-ле-фант. -Эе… - Вика запнулась, сморщила нос, отчего лицо стало комично сосредоточенным для двухлетнего ребёнка - Элепат. -Почти. Фант, не пат. Э-ле-фант. -Элефант. -Умница. Жираф. Giraffe. Виктор невольно усмехнулся. Жирафов в этом доме было больше, чем стоило бы в любом зоопарке. И на обоях в детской, и на мягких игрушках, и на пижаме Вики. Теперь вот и в детской книжке обнаружились. Не понимал, почему Ася считала, что дочь должна научиться говорить на иностранном языке раньше, чем начнёт выговорить «здравствуйте» на родном, но не встревал. Ася подняла глаза и заметила его в дверях. Улыбка на её лице переключилась с терпеливой, родительской на нежную, почти флиртующую. -Доброе утро – Давно не слышал, чтобы ранним утром голос жены звучал столь ласково. Обычно, если он не вставал раньше и не успевал занять дочь, она успевала устать. Сегодня, вероятно, у неё были свои планы на оставшийся день, и Ася ничуть не расстроилась, когда внимание Вики мгновенно переключилось с учёбы на его появление, словно она ждала его пробуждения, ждала возможности освободиться от материнства. Глаза девочки расширились, рот расплылся в улыбке, книжка, английские слова, львы и жирафы стали мусором, пустым, ненужным, потому что он стоял возле лестницы. -Папа! Вика вскочила с пола с необъяснимо откуда взявшейся в девять утра прытью и полетела прямо на него, шлёпая босыми ступнями по паркету, раскинув руки в стороны. Виктор присел на корточки, не дожидаясь, пока она врежется ему в колени, поймав дочь за секунду до столкновения. Маленькое тельце влетело в его руки с такой силой, словно она не видела его целую вечность, а не несчастные восемь часов сна. Кудрявые, светлые волосы защекотали щёку, когда Вика обхватила его за шею и прижалась, насколько хватало её коротких рук. -Доброе утро, кнопка. -Ти спал долго-долго. Я будила-будила, ти спал. Мама паснуась, умила меня, я пакусала, кисой иглала, киса устала, мама слова говолит… Говолит, а я… Не умею, как мама. Ти умеесь, как мама? -Не умею - Честно признался Виктор, поднимаясь с корточек и перехватывая дочь поудобнее - Я вообще ни одного языка, кроме русского, не знаю. Ты будешь умнее папы. Перспектива быть умнее папы, судя по нахмурившемуся носику, Вику радовала мало. Её в целом не слишком радовали вещи, касающиеся ума. Куда больше восторга у девочки вызывали комплименты в адрес её красоты, чем подмечания о развитой моторике, речи и прочих навыках, которые в неё вкладывала Ася. Но именно эти комплименты Вика слушала чаще всего, что было довольно обосновано. Совсем недавно её словарный запас ограничивался своим именем и простыми двумя-тремя словами, а сейчас она строила целые последовательные предложения. Причём делала это без особого труда, быстро, складно, но, к его глубокому сожалению, не всегда понятно из-за привычки тараторить. -Ты собралась куда-то? -Да – Ася опёрлась рукой о диван, помогая себе подняться с пола. Груз на ней висел увесистый, замедляющий все движения и превращающий её в смешного, косолапого медведя – Съезжу к Киру, повидаюсь с племянником последний раз. -Последний? -В этом году последний. Потом мне будет, мягко говоря, не до этого – Погладив свой живот, она перевела взгляд на дочь, крутящую цепь на его шее – Отвезёшь Вику к маме? Я собрала сумку. -Не рано? -Не рано. Я хочу, чтобы ты был рядом, когда начнётся, а не катался по городу, чтобы пристроить ребёнка. -Хорошо, отвезу. Ася кивнула, отводя взор от Вики. Не скрылась от его внимания влага, скопившаяся в уголках серых глаз, но комментировать не решился. Причину знал и так. Пускай разлука продлиться всего несколько дней, они оба будут скучать по дочке, оба боялись её реакции на нового члена семьи. -Тебя довезти? -Не надо. Я пока помещаюсь за рулём. Побудьте вдвоём - Быстро поцеловав дочь в щёку, Ася направилась к лестнице, чтобы собраться. Вместе с Викой на руках он отравился завтракать. Кухня встретила видами уже привычными. На столе стояли большая тарелка с горкой мелко нарезанной пахлавы, посыпанной орехами, и две кружки. В одной недопитый остывший, судя по молочной плёнке, кофе Аси. Во второй свежий, дымящийся, налитый совсем недавно, чёрный и горький, для него. -Посидишь спокойно в стульчике, пока папа поест? -Не хотю стучик. Хотю с папой. Виктор вздохнул, глядя на дочь, которая уже приготовилась сползти с его рук на пол, чтобы начать полномасштабную истерику. Он знал этот взгляд. Исподлобья, с надутыми губами и лёгким наклоном головы, будто она примерялась, насколько сильно можно на него давить, чтобы получить желаемое. Упрямство Аси, помноженное на его собственную твердолобость, сочетание их худших черт в одном маленьком человеке. Это работало безотказно, потому что он, взрослый мужчина, способный держать в руках автомат и вести переговоры с людьми, которые, не моргнув глазом, отправят на тот свет десятки людей, был совершенно беспомощен перед этой маленькой светловолосой диктаторшей. -Хорошо - Сказал он, усаживаясь на стул и садя Вику к себе на колени. Она тут же победно заулыбалась и устроилась поудобнее, свесив ноги по обе стороны от его бедра - Но ты будешь сидеть смирно, пока я ем. Договорились? -Да-да, папа. Кусай – Интонация вышла такой, что на спокойный завтрак Виктор надеяться перестал. Он пододвинул тарелку с маленьким кусочком пахлавы, который успел отломить для неё. Вика запустила пальцы в сладкую массу, вытащила орех и отправила в рот, довольно жуя. Мёд тут же потёк по подбородку и Виктор, вздохнув, потянулся за салфеткой. -На, вытирайся. Поросёнок. -Папа – Вика провела салфеткой по своим губам, размазывая крошки и липкий мёд по всему лицу – Ти тего не кусаес? Мама сталалась. -Папе нельзя такое есть, там орехи. Папа съест орешек и всё. Отёк, больничка и не будет у тебя больше папы. Орех, который Вика только что поднесла к губам, повис в воздухе. Глаза её расширились, в них мелькнуло нечто похожее на ужас и Виктор на секунду испугался, что сейчас начнётся истерика. Но дочь вдруг медленно положила орех обратно в тарелку, вытерла руку о его кофту. -Как это? Как у мамы? Виктор невольно поморщился от упоминания тестя. Воспоминания, даже после смерти, Лев Ильич вызывал в их доме не самые приятные. Ася старалась мягко обходить стороной любые вопросы от любопытной дочки, он попросту предпочитал обрубать эту тему на корню. Не могли ведь они сказать двухлетнему ребёнку, что дедушка продал маму папе и папа его убил. Возможно, когда-нибудь тайна семьи вскроется, но они надеялись на обратное. Детям не обязательно знать, как именно они пришли к той гармонии, которую имеют сейчас. -Я поехала. Никто не хочет меня проводить? – Голос Аси прозвучал как нельзя вовремя. Иначе у него бы вряд ли получилось избежать неприятного разговора, в который он сам же и завёл. Вика, услышав её голос, мгновенно забыла и про орехи, и про суть их разговора. Она сползла с его колен так резко, что едва не опрокинула тарелку с пахлавой. Босиком, шлёпая по паркету, с липким от мёда подбородком, понеслась в прихожую. Ася стояла у зеркала, пытаясь одной рукой застегнуть пуговицу на шубе, которая уже с трудом сходилось на её округлившемся животе. Вторая рука сжимала маленькую сумку, не способную вместить ничего, кроме телефона, помады и ключей. Виктор подошёл сзади, молча отодвинул её пальцы и сам застегнул проклятую пуговицу, чувствуя, как под тканью напрягается твердый, упругий шар. -Осторожно, ладно? – Виктор прижался губами к макушке девушки, закутанной в кашемировый палантин – Сразу звони, если что. -Не волнуйся, я заеду в больницу перед тем, как ехать к Киру. Врач позвонил, хочет что-то посмотреть. Позвоню, когда выйду – Наклонив голову, Ася посмотрела на дочку, обнимающую её ноги в высоких сапогах – Залазь к папе на ручки, я тебя поцелую. -Сяс. Папа, бели меня. Бели сколее, маму цалуть буду. Виктор подхватил дочь, посадил на сгиб локтя, чувствуя, как её маленькие пальцы тут же вцепились в ворот его футболки. Вика перегнулась через его руку, повисла почти горизонтально, чтобы дотянуться до маминой щеки, и чмокнула громко, с присвистом, оставив на скуле Аси медовый след. -Пока, мама. Пока, блатик – Вика замахала обеими руками, выпячивая губы уткой, словно отправляя воздушные поцелуи. -Пока-пока, солнышко - Она погладила дочь по спине, перевела взгляд на Виктора - Я тебе позвоню. И, Вить, напомни маме про английский. Пускай хотя-бы по полчасика в день занимаются. -Напомню, отдыхай. Дверь за Асей закрылась. Виктор стоял у окна с Викой на руках, смотрел, как чёрный внедорожник выруливает со двора, оставляя за собой две глубокие колеи, которые через час заметёт снегом. Дочь вертелась, пыталась поймать его взгляд, тянула за ухо, за нос, за край губы. -Викусь, ну чё делаешь? -Папу мутяю. -Я так и понял. Пошли собираться, отвезу тебе к бабе Алле. Она тебе будет книжки читать, в кукол с тобой играть. Бабушкина киса так по тебе соскучилась, её целую неделю никто не терроризовал. Виктор вздохнул, искоса глядя на Шанель, когда поднимался по лестнице. Кошка, пользуясь отсутствием маленькой мучительницы, спала на диване в гостиной, растянувшись во всю длину. Вика обожала Шанель с той безграничной и не всегда безопасной для кошки любовью, которая свойственна всем маленьким детям. Пожалуй, это единственное существо в доме, которому недолгое отсутствие девочки будет в радость. -Ну что, домомучительница, будем одеваться? – Поднявшись в детскую, Виктор усадил дочку на её кровать и повернулся к шкафу – В туалет не хочешь? Лучше сразу скажи, я потом не буду тебя десять раз одевать и раздевать. -Не хотю. Станиски давай. -Сначала колготки. Может, вообще в комбинезон тебя засунуть? Не замёрзнешь в машине. -Нет, папа. Станиски. -Давай штанишки, ладно. Виктор подошёл к шкафу и распахнул дверцы. Вещей у двухлетнего ребёнка скопилось больше, чем у него. Одних только колготок разных цветов целая стопка, упирающаяся в полку выше. Джинс было столько же. Он и понятия не имел, что для детей шьют джинсы, ботинки. Оказалось, шьют, ещё и просят за эти куски ткани, из которых ребёнок вырастает максимум за месяц, целое состояние. Никакие аргументы не могли убедить Асю в том, что дочку не обязательно одевать в модные вещи, потому ему приходилось лишь смириться и мучительно долго выбирать для Вики наряды на каждый выход из дома. -Держи. Мама не видит, значит, можно розовую кофту одеть с чёрными джинсами. -Нет, папа, не класиво. Белую кототьку дай. Белую со станисками этими. -Белую, значит, белую -Согласился Виктор, вытаскивая из шкафа кофту с аппликацией в виде кошачьей морды – Если мама потом скажет, что я не умею сочетать цвета, скажем, что ты сама выбрала. Договорились? -Да - Вика кивнула с серьёзностью, которая умиляла больше любых улыбок. Она протянула руки к кофте, схватила её, прижала к себе и замерла на секунду, словно принимая важное решение – Отвелнись, папа. Я голенькая буду. Отвелнись. Медленно, словно осознавая услышанное, Виктор перевёл взгляд с кофты на дочь. Вика стояла перед ним, прижимая белую ткань к груди, и смотрела снизу вверх. Слишком быстро, по его мнению, они перешагнули от смены подгузников по ночам до «Пап, отвернись», но спорить он не стал. Молча повернулся к шкафу и принялся перебирать полки, делая вид, что занят важным делом в виде сортировки детских носков по цветам. Сзади слышалась возня, сопение, тихие возмущения на незнакомом языке. Спустя долгие пять минут Вика дёрнула его за ткань домашних штанов, позволяя повернуться обратно. Выглядела она довольно неплохо. Колготки натянуты по самые уши прямо поверх кофты, джинсы слегка перекрутились, но в целом весьма сносно. Пара ловких движений и ребёнок оказался приведён в нормальный, человеческий вид. Знал, что Вика не просидит на месте дольше нескольких минут, потому, уходя в гардеробную переодеваться, всучил ей тетрис, спрятанный Асей на верхнюю полку больше от него, чем от дочки. Малышке эти падающие фигурки были не слишком интересны, цепляли ненадолго, а вот он мог зависнуть на пару часов в руках с тетрисом или джойстиком от Nintendo. Он переоделся быстро, натянул джинсы, свитер, кожаную дублёнку, которую Ася ненавидела за бандитский вид, но носить что-то другое в декабре он не собирался. Из гардеробной вышел, застёгивая молнию на лету. Вика сидела на ковре, уронив игрушку экраном вниз, и сосредоточенно пыталась надеть на Шанель носок, стащенный из незакрытого шкафа. -Папа, киса замёзла. -Киса не мёрзнет, у неё шуба покруче маминой - Виктор забрал носок, кошка, пользуясь моментом, выскользнула из рук дочки и молнией метнулась под кровать, явно жалея о том, что решила подняться на второй этаж - Всё, кнопка, ботики давай обувать. Бабушка заждалась. Он вытащил из-под батареи модные чёрные ботинки, за которые Ася заплатила столько, что у него до сих пор подёргивался глаз. Кожа блестела, шнурки были не простые, а с серебряными наконечниками, на боковой стороне красовалась надпись, которую он старался не читать, чтобы не поймать очередной нервный тик от названия итальянского бренда. Вика любила эти ботинки до самозабвения, даже несмотря на то, что в них нельзя было бегать по лужам, нельзя было залезать в сугробы и Ася каждый раз устраивала допрос, если на лакированной поверхности появлялась царапина. -Давай правую – Виктор присел на корточки, усадив дочь к себе на колено. Вика вытянула ногу, он быстро натянул ботинок, зашнуровал – Левую. Вика молчала. Виктор поднял глаза, уже догадываясь, что сейчас услышит. Дочь сидела, сжав губы, и смотрела на него странным, сосредоточенным взглядом. -Пап - Сказала она тихо, почти шёпотом - Пись-пись надо. Виктор закатил глаза к потолку. С таким чувством, будто он раз за разом проходит один и тот же уровень в игре, стопорясь именно на этом моменте. -Шуруй. Он стянул с неё только что зашнурованные ботинки, стараясь выглядеть спокойным, поставил на пол. Вика понеслась к двери, громко топая, по гладкому полу коридора. Слышал, как хлопнула дверь в туалетную комнату, как щёлкнул замок, до которого эта маленькая женщина едва могла достать, но уже научилась закрывать. Виктор, делая глубокий успокаивающий вдох, сел на пол прямо посреди детской, вытянул ноги. Словно только этого и дожидаясь, к нему подошла Шанель. Кошка ткнулась влажным носом в его ладонь, потёрлась о штанину, заурчала. -Сильно не привыкай к одиночеству. Скоро ещё одного такого тебе привезём. Он погладил кошку ещё раз, почесал за ухом, чувствуя, как урчание усиливается, растекается по пальцам тёплой вибрацией. В тишине дома это урчание казалось единственным звуком. Вика вернулась раскрасневшаяся, довольная, счастливая тем, что успешно решила свою маленькую проблему без посторонней помощи. Виктор снова посадил её к себе на колено, снова натянул ботинки, зашнуровал, завязал бантики, которые держатся от силы пять минут, но Ася требовала именно бантики, потому что в её мире это красиво, а на удобство она плевать хотела. В этом жена призналась ему сама, когда принесла из магазина короткую детскую дублёнку, не прикрывающую ничего из того, что требовалось бы прикрыть. -Готова, кнопка – Он поднялся, подхватил дочь на руки. Вика привычно обхватила его за шею, положила голову на плечо. Другой рукой взял сумку с её вещами, закинул на плечо – Мама тебя на год что ли к бабушке отправить решила. Тяжёлая сумка. -Бабуська - Сонно протянула Вика, уже утомлённая утренними приключениями. Виктор вышел в коридор, спустился по лестнице, прошёл через гостиную, через прихожую, где ещё витал слабый запах сладких Асиных духов, открыл дверь в гараж. Его машина, чёрная, легковая, тонированная в круг, стояла на своём месте, тускло поблёскивая в свете лампы. Он открыл заднюю дверь, усадил Вику в детское кресло, застегнул ремни. Она даже не проснулась, только вздохнула жалобно, когда лямка прошла между ног, и тут же снова засопела. -Спи, маленькая - Сказал тихо, поправляя её кудрявую чёлку, выбившуюся из-под наспех натянутой шапки - Спи, пока есть возможность. Как брат родится, про сон забудешь. Все забудем. Подойдя к воротам, он взялся за ручку, потянул на себя и замер. Ворота со двора открыты на распашку в обе стороны. Виктор медленно выдохнул, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна злости.  -Ёб твою мать, Аська – Процедил сквозь зубы, втягивая холодный воздух. Он посмотрел на снег. Никаких следов, кроме шин машины жены, уходящих со двора и теряющихся в белом покрывале. Ася, которая требовала у него быть осторожным, которая бесилась, когда он оставлял дверь в дом незапертой, снова уехала, оставив ворота открытыми. Мог бы списать на беременность, забывчивость, смириться, но это случалось слишком часто. Пора бы напомнить, что она не просто беременная женщина, а жена человека, у которого могила давно оплачена, но он пока не собирается туда ложиться и уж тем более забирать с собой всю семью.   Виктор вырулил со двора, на ходу захлопывая ворота. Автоматика не сработала, пришлось лезть из машины, топать по снегу, дёргать тяжёлую створку рукой. Снег летел в лицо, забивался за шиворот дублёнки, таял на шее ледяными каплями. Он выругался сквозь зубы, сел обратно, хлопнул дверью, вдавил педаль газа. К дому тёщи он подъехал через почти два часа. Парковка была забита, пришлось оставить машину у тротуара, налепившись на сугроб передними колёсами. Двор был старый, панельная пятиэтажка с облупленной краской на фасаде. Виктор заглушил двигатель, вылез, открыл заднюю дверь. Вика заворочалась, засопела громче, но не проснулась. Он расстегнул ремни, вытащил её, подхватив под мышки, прижал к груди. Дочь обмякла, уткнулась носом в шею, бормотнула что-то нечленораздельное. Сумку с вещами он закинул на плечо, подтянул лямку, чтобы не давила, и пошёл к подъезду. Снег под ногами хрустел мерзко, противно. Виктор подошёл к домофону, набрал номер квартиры.  -Кто там? -Мы, Алла Юрьевна. В динамике повисла тишина на секунду. Потом щелчок, жужжание замка. Виктор потянул ручку тяжёлой железной двери, придержал её ногой, пропуская себя внутрь. Старая кабина лифта дёргалась на каждом этаже, подсвечиваясь тусклой лампой под потолком, которую кто-то давно заклеил синей изолентой. Виктор стоял, прижимая к груди спящую Вику, и смотрел на собственное отражение в мятой жести стен. Довольно неплохо выглядел для человека, почти не спящего по ночам из-за страхов перед собственным, ещё не родившемся ребёнком. Возле квартиры он даже не успел поднять руку, как дверь распахнулась. Алла Юрьевна стояла на пороге в длинном атласном халате и тапках на каблучке. Волосы, крашеные в родной блонд, чтобы скрыть седину, собраны в небрежный пучок, лицо без макияжа, только губы подведены ярко-красным. Боялся дня, когда дочь вырастет и тоже будет щеголять по дому в атласе, тапках на каблуках и с красными губами, как делали мама и бабушка. Это было их семейной привычкой из той, богатой, жизни, которую Виктор никак не мог принять. Женщина посмотрела на внучку, потом на него и отошла на пару шагов назад, пропуская внутрь. -Здравствуйте, Алла Юрьевна - На языке вертелось «мама», но он не мог. Не после того, что сделал с её мужем. Даже спустя годы, даже когда Ася начала называть так его мать. Не мог и она, кажется, понимала, потому что ни разу не поправила. -Заходи, Витюш, заходи. Неси её в спальню, положи на кровать. Виктор прошёл по узкому коридору мимо серванта с хрусталём, оставшемся от былой роскошной жизни, мимо выцветших фотографий на стенах, где семья Разумовских выглядит вполне счастливой. На одной из них Ася стоит между каким-то французским модельером, имя которого он до сих пор не мог запомнить, и своим отцом. Она улыбалась искренне, не той фальшивой улыбкой для камер, лишь потому что не знала, что всего через пару месяцев человек по правую руку насильно выдаст её замуж. Он зашёл в спальню. Маленькая комната с тяжёлыми портьерами, огромной кроватью, тем же запахом аромомасел, что учуял утром в ванной. Теперь стало понятно, откуда растут ноги у этого увлечения жены и кого ему следует поблагодарить за зловонные ароматы по всему дому. Виктор аккуратно положил дочь на кровать, стащил с неё ботинки, расстегнул дублёнку. Вика всхлипнула во сне, перевернулась на бок, поджала колени к животу, он накрыл её пледом и вышел обратно в коридор. Алла Юрьевна ждала его на кухне. Стол был накрыт тонким фарфором, который Виктор боялся брать в руки, чтобы не раздавить случайно, салфетками с вышитыми вручную цветами, вазочка с вареньем из лепестков роз. Не первый день жил бок о бок с женой и тёщей, но не прекращал удивляться странностям их семейства. Варенье из цветов, тапки на каблуках и атласные халаты с перьями на рукавах, мужчины… О мужчинах в этой семье старался не думать. Лев Ильич, его стараниями, давно гниёт под землёй, а Кирилл не нравился лишь потому, что он сам, Виктор, не нравился ему. -Садись, Витюш. Поешь вон блины с вареньем, а то стрекоза эта тебе, наверное, даже позавтракать не дала - Женщина усмехнулась, наливая чай в чашку с такой изящной грацией, будто на светском приёме, а не на кухне хрущёвки - Как она? Не капризничала? -Вика-то и не капризничала? Звучит как сказка - Виктор сел на деревянную табуретку, обитую выцветшим велюром, и принял из её рук чашку с крепким чёрным чаем – Ася, кстати, попросила, чтобы вы позанимались английским. -Настёна звонила, я знаю. Зачем она в больницу поехала? -Врач что-то хочет посмотреть. Надеюсь, это сегодня-завтра закончится. Тяжело ей уже с животом ходить. -Это да - Её тонкие пальцы с идеальным маникюром сжались вокруг чашки так сильно, что фарфор издал хрустящий звук – Хоть-бы всё хорошо прошло. Так волнуюсь. -Всё будет нормально. Я нанял лучшего, он принимал Вику, примет второго. Он сказал это так, словно речь шла о покупке дорогой машины или заключении контракта с новыми партнёрами. Но Алла Юрьевна кивнула с облегчением, потому что в этом мире, где её муж торговал людьми, а зять убивал тех, кто мешал бизнесу, слово «лучший» звучало как гарантия безопасности. -Вить - Алла Юрьевна вдруг подалась вперёд, понижая голос до шёпота - Ты не бойся. За сына. Настя говорила мне, что ты боишься… -Настя много говорит - Перебил Виктор, поёжившись. Не от слишком резкого тона голоса, а от формы имени, которой не называл жену, пожалуй, никогда. -Она тебя любит. -Я знаю, очень ей за это благодарен и люблю её не меньше. Но некоторые вещи я бы не хотел обсуждать ни с кем, кроме неё. Извините. Он отодвинул тарелку с блинами, которые жевал машинально, не чувствуя вкуса. Чай остыл, покрылся тонкой плёнкой, но Алла Юрьевна уже наливала новый, не спрашивая, надо ли. Виктор сидел, стараясь не смотреть на тёщу. Не потому, что боялся. Просто в её взгляде, в её длинных пальцах с идеальным маникюром, в том, как она поправляла перья на вороте халата, ему чудилось что-то от Аси. Она уехала утром, время близилось к вечеру, а ни одного звонка так и не поступило. -Ты не ешь, Витюш. Плохо готовлю? -Вкусно, Алла Юрьевна - Он подвинул тарелку ближе, отломил кусок блина, макнул в варенье. Лепестки роз хрустели на зубах приторной сладостью – Думаю. -О Настёне? -О ней. -Всё будет хорошо. Ты же сам сказал, что врач лучший. -Сказал. Слышно было, как в спальне заворочалась Вика, как кошка скребётся в закрытую дверь. Алла Юрьевна встала, поправила салфетку на столе, хотя та и так лежала ровно. Женщина нервничала. Он чувствовал это за версту, как чувствовал любой другой страх, включая свой собственный. -Вы бы позвонили Кириллу. Спросили, как там Ася. -Кир сказал, что она заедет. Значит, заедет - Женщина поджала губы, обведённые красной помадой, и добавила тише - Он не любит, когда ему звонят без дела рядом с Настей. Они и так мало времени проводят вместе. Пускай пообщаются.  Виктор усмехнулся. Кирилл не любил многих, его в первую очередь. Шурин вежливо улыбался, но в глазах стояла пустота, какая бывает у людей, которые готовы убить собеседника, но вынуждены делать вид, что это не так. Право на подобное он имел полное, первый год брака их с Асей отношения сложно было назвать нормальными и она, опрометчиво, жаловалась брату, за что Виктор до сих пор получал в свою сторону презрительные взгляды. Телефон в кармане дублёнки, висящей в прихожей, заиграл громкой музыкой. Испугавшись, что дочка может проснуться, Виктор подскочил с табурета и побежал в коридор. Сунул руку во внутренний карман, где обычно лежал телефон, быстро прижал трубку к уху, не глядя на цифры. -Привет, зятёк - Голос шурина звучал неестественно. Слишком ровно, слишком спокойно, как у человека, который подбирает слова, чтобы не напугать -Тут это… без нервов только, ладно? -Кир, давай быстрее рожай – Буркнул раздражённо. Стоило вспомнить, он тут же появился. В трубке повисла пауза. Потом мужской голос, уже не такой спокойный, заставил Виктора замереть. -Рожаю. И не только я. Мы в больнице, прикатывай. Кровь отхлынула от лица. Виктор сжал телефон так, что пластик захрустел. -Что значит «рожаю»? Кир, ты… Ася? Ася где? -Здесь она. Схватки уже во всю. Аккуратно давай, там гололёд, не несись. Виктор сбросил вызов, не прощаясь. Сунул телефон в карман джинсов, схватил дублёнку с вешалки, натянул на плечи. Молния не слушалась, пальцы дрожали, но он справился. Алла Юрьевна вышла из кухни, вытирая руки о полотенце, и остановилась в дверях. -Что случилось, Витюш? -Ася рожает. Кир сказал, они в больнице - Он уже натягивал ботинки, не глядя на шнурки – Всё, я поехал. Отзвонюсь потом. Алла Юрьевна кивнула, сжала губы, и он увидел, как по её щеке скатилась слеза. Она не вытирала. Стояла прямая, высокая, в атласном халате и тапках на каблуках, и смотрела, как он вылетает в подъезд. Лифт спускался вечность. Виктор нажимал кнопку первого этажа снова и снова, словно это могло хоть немного ускорить процесс. Пытался думать о том, что это обычные роды, что Ася здорова, что врач лучший в своём деле, но в голову лезло только то, что он не рядом. Машина завелась с полоборота. Виктор вылетел со двора, не глядя по сторонам. Снег валил стеной. Дворники не справлялись, но он вдавил педаль в пол, выруливая на трассу.  Он ехал и думал о том, что боялся не того. Не сына надо было бояться, не себя в новой роли, а этого момента. Того, что Ася может остаться одна, без него. Не то чтобы первые роды были настолько приятным процессом, что ему захотелось посмотреть снова, он просто знал, как ей важно его присутствие, поэтому согласился быть рядом. Боялся опоздать, не успеть, приехать к концу. Виктор влетел в холл родильного дома, даже не закрыв за собой дверь. Стеклянная створка со звоном ударилась о стену, но он не обернулся. Снег, налипший на дублёнку, таял быстрее, чем он успевал сбросить его с плеч. За стойкой регистратуры дремала медсестра в накрахмаленном колпаке. Лицо у неё было усталое, с двумя морщинами от очков, уходящими куда-то к вискам. Она подняла голову, когда тень упала на журнал. -Пчёлкина Анастасия Львовна? - Выдохнул Виктор, не поздоровавшись. Медсестра моргнула, поправила очки на носу, и вдруг всё её уставшее лицо озарилось пониманием. -А, вы муж - Утверждение, не вопрос. Он в этой больничке был лицом узнаваемым. Ещё в прошлый раз отстегнул крупную сумму на новое оборудование, а в этот заблаговременно выделил средства на неплохой ремонт - Прямо по коридору и налево. Он уже развернулся, уже сделал шаг, уже собрался бежать, перепрыгивая через ступени, но из-за спины донеслось: -Виктор Палыч! Халат накиньте! Он повернулся. Медсестра держала в руках зелёное нечто, пахнущее больницей и кипятком. Халат был мятым, с оторванной пуговицей на груди, но Виктор схватил его, скинул дублёнку на лавочку, накинул на плечи кусок ткани, даже не застегнув. Медсестра лишь вздохнула и махнула рукой. Коридор был длинным, белым, с зеркальными стёклами, за которыми угадывались палаты. Слышались голоса откуда-то из-за стен, но он не разбирал слов. Где-то на полпути он заметил знакомую фигуру, стоящую у одной из дверей. Кирилл опирался плечом о косяк, сжимая в руках пластиковый стаканчик с недопитым кофе. Пальцы тряслись. -Давно? - Спросил Виктор, не глядя на шурина. Он уже взялся за ручку, уже толкнул дверь. -Часа два. Просила не пугать тебя раньше времени, я и не звонил. А тут уже думаю, куда тянуть. Виктор не ответил, он уже входил внутрь. Яркий свет, белые стены, хромированные инструменты на стерильных лотках. Две акушерки в голубых костюмах, врач, седой мужчина в очках, которые то и дело сползали на кончик носа, и Ася. Она лежала на кушетке, согнув ноги, уперевшись ступнями в подставки. Лицо красное, мокрое, волосы разметались по подушке, прилипли ко лбу и щекам. Казалось, она не замечает ничего вокруг, кроме боли, кроме собственного тела, разрывающегося изнутри. -Успел - Сказала врач, поднимая глаза. Он дёрнул рукой, подзывая его - Всё, Асенька, давай. Хорошо тужимся, ни на что не отвлекаемся, мужа за руку берём. В прошлый раз не все пальцы ему сломала, доламывай. Ася повернула голову, посмотрела на него, мутно, сквозь слёзы и пот. Пальцы её, влажные и горячие, вцепились в его ладонь с такой силой, что он почувствовал, как кости сдвигаются. В прошлый раз удалось отделаться парой синяков. В этот, чувствовал, точно уйдёт с переломом, но почему-то это совсем не пугало. -Ты приехал. Он опустился на колени у изголовья, второй рукой обхватив её затылок, притягивая к себе. Ася выдохнула ему в шею, горячо, прерывисто. Схватка накатила новой волной и он почувствовал, как её тело выгибается, как ногти впиваются в тыльную сторону его ладони. Врач что-то говорил своим спокойным, размеренным голосом, акушерки переглядывались, но Виктор не слышал их. -Давай, малыш, потерпи. Я рядом. Впервые за последние месяцы страх отступил. Не исчез, притаился где-то за спиной, в углу стерильной палаты, но перестал давить на грудь. Потому что Ася была здесь, с ним. Потому что она не врала, когда говорила, что хочет этого ребёнка. Он видел это в её глазах между криками, между стонами, в редкие секунды затишья, когда она переводила дыхание. Теперь всё было правильно. На лбу выступила испарина, не имеющая отношения к духоте палаты. Он боялся. Не так, как в прошлый раз, тогда он боялся за себя, за то, что его семейная жизнь рухнет окончательно. Сейчас он боялся за неё. За эту хрупкую, истекающую потом и слезами девушку, держащую его за руку. Она была другой. Живот круглый, больше, чем с Викой, а глаза светились облегчённой радостью, которой он не видел тогда, почти три года назад. -Тужься, Ася – Скомандовал врач и Ася, закусив губу до крови, вцепилась в Виктора мёртвой хваткой. Он чувствовал, как его пальцы немеют, но даже не шелохнулся. Смотрел только в её лицо. Изучал каждую морщинку, каждую слезинку, скатывающуюся к уху. Ася закричала. Не тем животным, оглушительным рёвом, что запомнился ему по первым родам, а по-другому. Сосредоточенно, мощно, как учили на курсах, куда она таскала его раз в неделю. Виктор ощутил, как хрустнули его пальцы в её хватке, но не дёрнулся. Смотрел туда, где между бёдер жены показалось что-то тёмное, мокрое. В следующий миг акушерка ловко подхватила маленькое тельце. Тишина длилась долю секунды, а потом раздался крик. Громкий, требовательный, совершенно непохожий на тонкий писк Вики в своё время. -Ой, какой мужчина - Акушерка засмеялась, вытирая младенца – Не поспите вы с ним. Виктор не смотрел на сына, смотрел на Асю. Её лицо, ещё секунду назад искажённое болью, преобразилось. Она улыбалась. Не той вымученной улыбкой через силу, которую он видел после рождения Вики, а настоящей, открытой, мокрой от слёз. Слёзы текли по её щекам, но она даже не пыталась их вытереть. В серых глазах не было пустоты. Только облегчение, усталость и, он поклялся бы в этом, счастье. Улыбалась так, как он мечтал увидеть три года назад. Распахнутыми, влажными глазами, полными восторга и какой-то необъяснимой, материнской радости. Медсестра положила малыша ей на грудь. Красного, сморщенного, с крошечными кулачками, сжатыми в гневе из-за того, что его выдернули из тёплого, тёмного рая в холодный, яркий мир. Ася прижала его к себе, не обращая внимания на кровь и слизь, гладила по спинке, шептала что-то на ухо.  -Вить, посмотри на него. -Смотрю. Я уже забыл, что они такие маленькие рождаются. -Я тоже. Хорошенький такой. Сладкий – Ася протянула руку, коснулась пальцем щеки сына. Ребёнок тут же повернул голову, ища тепло – Спасибо. Я очень боялась, что ты не успеешь. -Успел, всё хорошо. Я тебя люблю. -И я тебя. Врач и акушерки деликатно отвлеклись на обработку, оставив семью на минуту тишины. Виктор смотрел, как сын прикрыл глазки и засопел носом, как Ася, усталая, бледная, но бесконечно счастливая, гладит его по голове. Крошечные рыжеватые волоски, такие же, как у Вики, как у него самого в детстве. Странно, но страх, мучивший его все девять месяцев, куда-то исчез.  -Иди к Киру. Вас позовут, как нас переведут. Он кивнул, наклонился, поцеловал её в лоб, провёл ладонью по влажным волосам и, задержав взгляд на сыне ещё на секунду, вышел. Халат, наспех накинутый на плечи, оказался испачкан. Виктор заметил это только сейчас, когда тусклый свет коридора высветил на зелёной ткани тёмные пятна, кровь, околоплодные воды, что-то ещё, что он предпочёл не разглядывать. Он стащил халат, скомкал его в руках и швырнул в ближайший бак для медицинских отходов.  Кирилл подорвался с места, как только дверь родильной палаты закрылась за Виктором. Он стоял у противоположной стены, раздавливая пластиковый стаканчик в побелевших пальцах, и всё это время, пока Виктор возился с халатом, смотрел на него так, словно от его слов зависела жизнь. -Ну? – Выдохнул Кирилл. В этом одном коротком вопросе уместился и страх старшего брата, и нетерпение, и мольба. Виктор усмехнулся. Уголки губ дрогнули в ленивой, полупьяной от усталости и счастья ухмылке. -Пацан. Кирилл не выдержал. Он шагнул вперёд и обнял Виктора, резко, по-мужски, хлопнув по плечу широкой ладонью. Объятие длилось не больше пары секунд, но в эти секунды Виктор почувствовал, как напряжение, копившееся в шурине годами, наконец отпустило. Кирилл отстранился, сжал его плечо и улыбнулся, впервые за всё время их знакомства искренне, без той надменной пустоты в глазах, к которой Виктор давно привык. -Поздравляю, папаша. Как назовёте? Имя-то придумали? Виктор перевёл взгляд на закрытую дверь родильной палаты. За ней осталась Ася, обессиленная, бледная, счастливая и их сын, который ещё даже толком не открыл глаз, но уже успел перевернуть мир. Они не думали об имени раньше, откладывая этот разговор на потом, прячась за страхами.  -Есть у меня одна идея – Медленно произнёс Виктор, всё ещё глядя на дверь – Тебе не понравится. Кирилл нахмурился, замер, а потом обречённо вздохнул. -Да почему? В целом-то красиво звучит. Если не углубляться. Виктор наконец повернулся к нему. В его глазах, ещё секунду назад усталых и покрасневших от невыплаканных эмоций, мелькнул хищный огонёк. -Ну вот и предложим вдвоём - Сказал он, чуть склонив голову – Сразу двоих же она на хер не пошлёт. Кирилл пожал плечами, но в этом движении не было привычного скепсиса. Скорее усталая покорность судьбе. –Как знать. Виктор не стал отвечать. Он отошёл к окну в конце коридора, оставляя Кирилла одного у дверей. В коридоре было холодно. Старые батареи едва грели, а от окон тянуло декабрьским морозом. Снег всё ещё валил. Крупный, пушистый, он кружился в свете уличных фонарей, оседал на подоконниках, залеплял стёкла белыми хлопьями. Виктор смотрел на эту белую круговерть и думал о том, как почти три года назад Ася, держа на руках новорождённую Вику, назвала дочь его именем. Уж точно не в честь него, не из любви, а из мести. Она вложила в это имя всю свою боль, всю ненависть, всё желание сделать ему больно. Каждый раз, когда он произносил «Вика», вспоминал тот разговор, её ледяной взгляд и тихий шёпот проклятий. До сих пор, спустя годы, имя дочери порой отзывалось в нём острой болью, напоминанием о том, каким он был и что он сделал. Но сейчас, глядя на снег, он думал о другом. О том, что у него есть шанс всё изменить. Не искупить, это было невозможно, да он и не верил в искупление. А просто возможность начать сначала. Имя, которое он хотел дать сыну, не было местью или пыткой. Виктор прекрасно понимал, что Ася будет против. Слишком много боли связано с этим именем в их семье. Но он видел это имя по-другому. Для него оно значило не смерть и жестокость, а возможность стать другим. Он не сможет изменить прошлое, не сможет вернуть ей те годы, когда был чудовищем. Но сможет построить будущее, в котором их сын будет смотреть на отца с гордостью, а не с ужасом. Будущее, где никто не будет содрогаться от страха при упоминании царя зверей и, если для этого нужно выдержать ещё один скандал, он выдержит.