Sweet

Первые лучи солнца, как золотые шпаги, пронзают щели между тяжелыми шторами. Они полосами ложатся на спутанное бархатное одеяло, на рукав мундира Бенкендорфа, на мягкие волосы Николая, раскинувшиеся по его груди. Александр Христофорович просыпается первым. Осознание приходит мгновенно: теплое тело на нем, нога, запутавшаяся между его колен, рука императора, лежащая ладонью прямо над его сердцем. Дыхание Николая ровное, горячее. Птицы за окном поют безумно, нагло, словно празднуя эту невозможную близость. Его пальцы едва заметно шевелятся, ощущая под бархатом камзола тепло кожи, биение жизни. Он вдыхает запах — лаванду, воск, сонное тепло и что-то неуловимо царственное. Этот миг кажется вырванным из времени. Хрупким пузырем гармонии. Но часы на камине бьют половину седьмого. Пузырь дрогнул. Бенкендорф осторожно, миллиметр за миллиметром, освобождает свою ногу. Николай хмурится во сне, глухо бормочет, его рука сжимает складку мундира на груди Александра сильнее. "Коля..." шепчет Бенкендорф, губы касаются макушки. "Проснись, солнышко. Рассвет." Николай моргает, глаза затуманены сном, непониманием. Он видит лицо над собой, резкие черты, смягченные нежностью и усталостью. Видит мундир, помятый под его щекой. Осознание приходит медленно, за ним — румянец, разливающийся по шее. Бенкендорф мягко приподнимает его, помогая сесть. Его руки тверды, но голос — бархат: "Ты должен быть в своих покоях один. До пробуждения дворца." Он встает, поправляя мундир, но взгляд не отпускает Николая. "Я уйду через потайную дверь." Николай кивает, молча, пальцы теребят край одеяла. В его глазах — остаток сна и что-то новое, хрупкое — стыд? Страх? Бенкендорф опускается на одно колено у кровати, берет царственную руку, прижимает ко лбу, потом к губам. Поцелуй долгий, горячий, полный немых обещаний. "Наша крепость," шепчет он, глядя снизу вверх в смущенные глаза императора. "Она стоит. И я вернусь к ее стенам. При первом же твоем зове." Он встает, отходит к потайной панели. Оборачивается на пороге. Николай сидит на смятой постели, залитый утренним светом, сонный и юный, без оков власти. Александр Христофорович Бенкендорф кланяется — глубоко, как перед святыней. И исчезает в темноте прохода, оставив императора одного с пением птиц и невыносимой сладостью первой совместной ночи. Николай только кивает. Так будет лучше, правильно. Конечно, они не могут и дальше валяться в постели. Рассветный свет режет глаза. Николай сидит на смятых шелках, пальцы вцепились в одеяло. Гул в ушах. Сердце колотится где-то в горле, сбивчиво, глухо. Воспоминания накатывают волнами: стыдные слезы, твердое плечо под щекой, голос Саши — "Спи, солнышко" — низкий, как дым... Его руки. Большие. Шершавые. Невыносимо нежные. Жар растекается по животу, упругий, настойчивый. Николай резко втягивает воздух. "Возбуждение". Слово обжигает сознание. Он сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. Стыд? Да. Но и... лихорадочная дрожь восторга. Тело помнит тепло и запах его кожи — порох, дубовая кора, что-то неуловимо острое. Николай резко встает. Шатается. Прислоняется лбом к холодному оконному стеклу. Замковый двор внизу пуст. Скоро явятся камердинеры. Скоро... Он срывает рубашку. Бросает на пол. Стоит перед зеркалом в позолоченной раме. Смотрит. Всё такой же бледный, стройный. На коже небольшие красные полосы от тугой одежды. А это что? Маленький синячок у ключицы — видимо, от пуговицы чужого мундира. Пальцы дрожа, касаются синяка. Потом скользят ниже. К животу. К тому месту, где пульсирует жар. Он зажмуривается. В голове — темные глаза Бенкендорфа и голос: "Если захочешь — скажи". Внизу хлопает дверь. Шаги. Голоса слуг. Николай вздрагивает, как пойманный на краже. Хватает халат, накидывает на себя, запахивает наглухо. Лицо горит. На стуле у кровати — забытый платок. Темно-синий, простой лен, с вышивкой "А.Б." Николай подбирает его. Прижимает к лицу. Дышит. Там... запах Саши. Настоящий. Грубый. Его. Он прячет платок под подушку. Прячет улыбку. И стыд. И этот дикий, сладкий ужас от того, что началось. От того, что он... хочет продолжения. Камердинер стучит. "Ваше Величество, разрешите?" Николай расправляет плечи. Лицо — гладкая маска. Голос — лед: "Входи." Николай Павлович смерил камердинера взгядом. Немолодой мужчина склонился у двери, в ожидании приказов. "Я вчера допоздна работал. Приказываю приготовить мне ванну, хочу помыться." Камердинер кивает и кланяется. "Слушаюсь, Ваше Императорское Величество. Сейчас распоряжусь." Он закрывает за собой дверь, быстрые шаги удаляются по паркету. Николай отходит от окна, медленно подходит к кровати. Одним движением руки — под подушку. Никто не должен найти. Быстро запихивает платок в потайной ящик туалетного столика. Замок щелкает. Ключ — на цепочку под рубашкой. Рядом с тем местом, где бьется сердце. Вода льется в мраморную купель за стеной. Пар клубится в дверной проем. Николай вольяжно заходит в ванную комнату, молча отпускает слуг. Император сбрасывает халат и шагает в почти кипяток. Чтобы сжечь стыд. И чтобы никому не видно было, как он улыбается. Пар застилает зеркала. Николай откидывается на мраморный край ванны. Глаза закрыты. Пальцы невольно скользят по мокрой коже: по шее, где губы Саши жгли как угли, по груди — там, где лежала его ладонь, тяжелая и уверенная. И ниже. К животу. Там, где пульсирует жар, настойчивый, как барабанная дробь перед атакой. Он стискивает зубы. Рука дрожит над водой. Стыд и желание — две змеи, кусающие за одно сердце. "Нельзя. Безумие. Император не..." Он зажмурился и тихо выругался. Рука опускается под воду. Ладонь сжимается вокруг пульсирующего возбуждения. Сначала осторожно. Потом — крепче. Николай запрокидывает голову на холодный мрамор. Из губ вырывается стон — тихий, подавленный. А в голове не он. Другие руки. Большие. С рубцами от шпаги. Они раздвигают его бедра, обжигают внутреннюю поверхность, ласкают там, где сейчас его собственная ладонь. "Саша..." Тело выгибается. Вода перелилась через край, капли глухо бьются о пол. Он открывает глаза. В запотевшем зеркале напротив — смутный отблеск: раскрасневшееся лицо, мокрые волосы на лбу, глаза — темные, голодные. Это разве он? Тот, кто через час снова станет правителем Великой Империи? Рука движется быстрее под мутной водой. Больно. Сладостно. Унизительно. Невыносимо. Он кусает губу почти до крови, чтобы не кричать. Чтобы не выдохнуть его имя снова. Вспышка за закрытыми веками. Судорога. Тихий вопль, потерявшийся в плеске воды. Голова опускается на край ванны. Дрожь. Потом — тишина. Только шум воды. И его прерывистое дыхание. Николай сидит в остывшей воде. Стыд жжет щеки. Но где-то в животе — сладкая пустота. Он набирает полную ладонь воды, окатывает лицо. Смывает.. Слезы? Пот? Позор? Встает. Вода стекает по телу, по синяку у ключицы. По следам, которые оставила его собственная рука. В мутном зеркале — снова Государь. Твердый. Ледяной. Непробиваемый. Но под этой маской все еще есть тот юнец, что стонал под воображаемыми руками своего шефа жандармов. И ключ от потайного ящика жжет кожу на груди как клеймо.