Sweet

Николаю полегчало. Он вышел из ванной, обтерся, побрел в гардеробную, оделся наспех: чистая шёлковая рубашка, императорский мундир, чьё золотое шитье давит на плечи, возвращая в реальность. Он входит из покоев и направляется в рабочий кабинет. Слуги кланяются ему. Он садится за стол, бросая взгляд на часы. Ровно восемь. Начало рабочего дня. "Подайте кофе." "Сию минуту, Ваше Императорское Величество." Фарфор осторожно стучит о малахит стола. Аромат горького кофе смешивается с запахом воска и старой бумаги. Николай берет чашку, не глядя. Палец обжигает позолота. Он не вздрагивает, делает глоток ссаднящими губами. Николай отодвигает стопку докладов. Распоряжения по флоту. Жалобы из губерний. Слова плывут. Перо выскальзывает из пальцев. Капля чернил расплывается на рапорте о смотре кавалерии. Клякса. Слуга, стоящий у стола, робко спрашивает: "Ваше Величество? Прикажете новое перо?" "Оставь." Николай сжимает виски. В ушах — стук собственного сердца. Громче часов на камине. Где Саша? А в кармане его мундира... лежит ключ от его потайной двери? Он расправляет плечи. Выпрямляется. Берет перо снова. Окунает в чернильницу. Ставит на бумагах свою подпись — резкую, с нажимом, рвущую бумагу: "НИКОЛАЙ". В дверях кабинета — легкий шорох. Тень. Знакомый силуэт в синем мундире с аксельбантом. Александр Христофоровича объявляет слуга и кланяется, отходя к стене. Доклад жандармерии по графику. Ровно 8:15. Николай не поднимает глаз. Голос — ледяная гладь Невы в январе: "Войдите, генерал. Докладывайте." Но костяшки пальцев, сжимающих перо, белеют. А под высоким воротником — ключик на цепочке жжет кожу, как тайное клеймо. Бенкендорф начинает говорить, строго, сухо, как обычно. "...Произведено два обыска в домах интеллигенции, по подозрению..." Каждый день в 8:15 он докладывал о событиях за ночь. Николай делает вид, что слушает, а потом машет слуге рукой. "Принеси сладкого." Как только слуга с поклоном удаляется, Николай вздыхает свободнее, смотря на Александра. Ему легче когда рядом любимый и больше никого. Бенкендорф продолжает ровным, отчетливым тоном, глядя в папку: "...и на Моховой, 24, собрания прекращены полицией в 23:00. Задержан один студент за чтение стихов Рылеева. Остальные..." Слуга ставит на угол стола хрустальное блюдо: рахат-лукум в розовой пудре, засахаренные вишни. Исчезает бесшумно. Дверь щелкает. Николай отодвигает доклад. Берет вишню. Сахар крошится на лацкан. Он не замечает. Взгляд — на Александре. Надменно сведенные брови чуть разглаживаются. Бенкендорф переворачивает страницу. Чуть замедляет темп: "Волнения на Путиловском заводе подавлены. Зачинщики — в крепости. Ждут Вашей резолюции, Ваше Величество..." Николай тянется за второй вишней, жует, не сводя глаз с Александра.Бенкендорф кашляет в кулак. Продолжает, глядя в бумаги: "Пушкин... (пауза) ...получил Ваше дозволение на выезд в Михайловское. Пишет оду к именинам Императрицы." Николай хмыкает. Уголок рта дергается. Почти улыбка. "Наконец-то занялся делом. А не эпиграммами." Голос чуть теплее. Александр Христофорович закрывает папку. Доклад окончен. По правилам — поклон и выход. Но ноги не движутся. Тиканье часов на камине громкое, как артиллерийский залп. Николай отпивает кофе. Ставит чашку. Сахарное пятно на мундире, прямо над сердцем. Он этого не видит. "Останьтесь, Александр Христофорович. Обсудим... крепостные гарнизоны." Взгляд — приказ. Но в глубине — теплота. Бенкендорф кланяется. Подходит ближе к столу. "Слушаюсь, Государь." Он разворачивает карту крепостей. Их мизинцы почти касаются на краю бумаги. "Садитесь,прошу." Николай смотрит на Александра, жуя уже третью сахарную вишню. Стул скрипит под тяжестью мундира. Бенкендорф садится, сохраняя дистанцию — колени не касаются стола, спина прямая как штык. Но стул... он придвинул его поближе, чем обычно. Незаметно. Только для себя. Николай отодвигает блюдо с лукумом на край стола. Сахарная пудра осыпается на полированное дерево. "Выборгская крепость," он тычет пером в карту, оставляя крошечную чернильную точку рядом с Финским заливом. "Гарнизон требует замены артиллерии. Ваше мнение?" Александр Христофорович наклоняется. Карта расплывается перед глазами. Голос его звучит ровно, профессионально: "36-фунтовые пушки устарели, Ваше Величество. Рекомендую новые карронады английского литья. Маневреннее. Дальнобойнее." Он протягивает чертежи из папки. На миг их пальцы соприкасаются. Николай улыбается еле заметно, берет вишню в длинные пальцы. Кладет ее в рот целиком. Жует медленно. Глаза не отрываются от Бенкендорфа. Александр Христофорович со вздохом опускает глаза на карту. Его палец скользит к Кронштадту. "Здесь тоже... требуется усилить прикрытие с моря." Голос чуть ниже обычного. Почти интимный в тишине кабинета. Сахар тает на языке Николая. Сладко. Потом кисло. "Ммм..." Протягивает Николай, без интереса смотря на карту. "Позволяю, усиляйте." Александр Христофорович кладет на стол указ о перевооружении. Текст — четкий, готовый к подписи. Но он прижимает палец к нижнему полю, где чернилами выведено: "УТВЕРЖДАЮ". "Требуется Ваша подпись, Государь." Он протягивает перо. Серебряное, с двуглавым орлом. Их пальцы снова соприкасаются — на мгновение дольше, чем нужно. Николай берет перо. Подпись ложится на бумагу размашисто, с привычным росчерком на букве "Н". Бенкендорф забирает документ, встаёт. Их взгляды встречаются: в глазах Николая — немой вопрос: "Ты вернешься?" В ответном взгляде Александра — незыблемое: "Всегда". Жандарм кланяется. Отходит к двери. Рука на медной ручке. За спиной — голос Николая, приглушенный, но отчетливый: "Бенкендорф." "Вечером... жду сводку по флоту. Лично." Александр Христофорович оборачивается. Лицо — каменная маска верного слуги. Но уголки глаз смягчены тенью понимания. "Как прикажете, Ваше Величество. В восемнадцать ноль-ноль." Дверь закрывается. Николай один. Он смотрит на сахарное пятно на мундире. Дотрагивается и стряхивает. А потом — к ключику под рубашкой. Холодный металл, греющий душу. За окном — стук копыт по брусчатке. Конь Бенкендорфа уносит его прочь. До вечера. "Кто-то ещё с докладом?" "Граф Уваров ждет с докладом о цензурном уставе, Ваше Величество. И министр финансов — о займе..." Николай кивает. Придвигает тарелку с лукумом. Сахарная пыль на пальцах. Он вытирает их о салфетку. "Пусть войдут." Голос — колкий лед. Ни тени усталости. Ни намека на вчерашние слезы или сегодняшнюю дрожь в ванне. Только Император. Когда двери распахиваются, и Уваров скользит в кабинет с папками, Николай невольно касается ворота. Он расправляет плечи. Смотрит на министров ледяными глазами. "Начинайте, граф." День тянется долго. Но вот прошел обед, совещание, кипы бумаг разобраны, часы над камином бьют половину шестого. Последний министр, путей и сообщения, заканчивает рапорт, о московском шоссе. Голос гнусавый, монотонный. Николай смотрит не на него, а на часы. Он резко поднимает руку. Бельский замолкает, рот полуоткрыт. "Хватит. Сводки завтра." Министры шаркают, кланяются, пятятся к двери. Николай не провожает их взглядом. Он встает. Подходит к окну. Двор пустеет. Где-то в конюшнях ржет конь — не Сашин ли? Дверь снова тихо открывается. Старый камердинер Ефим с подносом. "Чай, Ваше Величество? Как приказали..." Николай кидает через плечо: "На стол." Он не оборачивается. Слушает, как фарфор стучит о дерево. Шаги удаляются. Щелчок замка. Кабинет пуст. Только он и тиканье часов, отсчитывающих последние минуты до шести. Он расстегивает верхнюю пуговицу мундира. Давит. Дышать трудно. Шаги в коридоре. Твердые. Знакомые. Размеренные. Остановились у двери. Стук. Три четких удара, после паузы ещё два. Как условлено. Николай втягивает воздух. Расправляет плечи. "Войдите." Ручка поворачивается. Синий мундир в проеме. Александр Христофорович. Папка под мышкой. Лицо — каменная маска службы. Но глаза... Темные. Глубокие. Смотрят только на него. Дверь закрывается. Замок щелкает изнутри. Тишина. Густая. Сладкая. Опасная. Николай откашливается и еле сдерживает улыбку, не глядя на папку: "Доклад... по флоту?" Александр Христофорович кладет папку на стол. Не открывая. Его шаги гулкие по паркету. Останавливается напротив Императора. Закатное солнце подсвечивает его лицо мягким розовым светом. "Все спокойно, Государь. А вы?.. Как вы?" Николай прикрывает глаза. "Саша..." Капитуляция. "К чёрту этот флот..." Он бормочет и обвивает руками шею Бенкендорфа, а губами аккуратно касается его губ. Бенкендорф улыбается в поцелуй. Его руки — как стальные обручи — смыкаются на спине Николая, притягивая так, что пуговицы мундиров звенят под напором. "Коля..." Имя тонет в поцелуе. Губы императора — горячие, сладкие от вишен, дрожащие. Александр отвечает — не как подданный, как хозяин. Он отрывается на секунду, переводя дух. Лоб прижат ко лбу Николая. "Не здесь... У двери... могут услышать..." Но Николай уже тянет его за воротник обратно, зубы слегка задевают нижнюю губу — мольба и приказ в одном жесте. Бенкендорф сдается. Рука впивается в золотые аксельбанты на царственном плече, другая — поднимается к затылку, впутываясь в волосы. Они движутся слепо, не разрывая контакта, сплетенные в один силуэт. Чай остывает в забытой чашке. Николай откидывает голову, подставляя шею. Губы Бенкендорфа опускаются на синяк у ключицы — нежно, но властно. Зубья ордена Святого Андрея впиваются ему в подбородок. "Мой..." Выдыхает Александр в горячую кожу, чувствуя, как под губой бьется жилка. "Мой Коля." Император стонет. Руки скользят под синий мундир, ищут тело под грубой тканью. Пальцы нащупывают шрамы на спине Бенкендорфа — память о партизанских рейдах. Александр Христофорович вдруг подхватывает Николая под колени сильной рукой, легко поднимает, держа навесу. Император вскрикивает от неожиданности, вцепляется в плечи. "Саша! Что ты—" Но Бенкендорф уже несет его через кабинет. К потайной двери за портретом Екатерины Второй. Ключ поворачивается в замке с щелчком громче пушечного выстрела. Темнота. Узкая лестница. Их дыхание — эхо в каменном горле. И снова губы. Руки. Шепот имен вместо титулов. Где-то внизу, в кабинете, лежат бумаги империи. А здесь, в потайном ходе, — только они. "Ты такой сильный" Вдруг шепчет Николай в ухо возлюбленному, вцепившись в Александра руками, обвив его талию ногами. "Это очень... сексуально" Он улыбается лукаво, и целует Александра в шею. Они снова в покоях императора, комнату еле освещает одна свеча и закатные лучи. Бенкендорф прикусывает нижнюю губу, ощущая, как горячие губы Николая скользят по его шее. Его руки крепко держат императора, пальцы впиваются в его бедра, оставляя следы на ткани. В полумраке комнаты его глаза горят темным огнем, отражая дрожащий свет свечи. Он шагает к кровати и опускает возлюбленного на мягкие подушки. Его голос звучит низко, хрипло, почти животно: "Ты... не представляешь, как долго я мечтал об этом." Его пальцы скользят по застежкам мундира, расстегивая их одну за другой, обнажая шёлковую ткань рубашки под ним. Николай в ответ приподнимается, помогая сбросить одежду, его пальцы дрожат от нетерпения. Когда Александр наклоняется, чтобы снова поймать его губы, Николай призывно откидывает голову назад, обнажая горло, и Бенкендорф не может устоять. Его зубы слегка сжимают кожу, оставляя алый след, а затем смягчаются, лаская языком. Николай стонет, его ноги сжимаются на талии Александра, притягивая его ближе. Он шепчет, задыхаясь: "Я хочу... чтобы ты показал мне... все." Бенкендорф замирает на мгновение, его дыхание прерывисто. Он смотрит в глаза Николая, в их глубину, где смешались страх, желание и полная отдача. "Я буду бережен. Если скажешь «стоп» — я остановлюсь." Николай отвечает не словами, а действием — он тянет Александра вниз, к себе, и их тела сливаются в поцелуе, горячем и влажном. Руки Бенкендорфа исследуют каждую линию императорского тела, срывая с него последние преграды, открывая кожу для прикосновений. Свеча догорает, отбрасывая последние танцующие тени на стены. В этой комнате, вдали от дворцовых интриг и государственных дел, они — просто два человека, нашедших друг друга. Их стоны, шепоты и смешанное дыхание наполняют пространство, создавая свой собственный, никому не ведомый ритуал. Когда наступает кульминация, Николай вцепляется в плечи Александра, его тело выгибается, а губы шепчут имя, не титул — просто «Саша». И Бенкендорф, чувствуя, как его собственное тело взрывается волнами наслаждения, прижимает Николая к себе, покрывая его лицо, шею, плечи поцелуями — нежными, благодарными, полными обожания. Они лежат, сплетенные в объятиях, пока свеча меркнет, оставляя их в темноте. Но им не страшно. Потому что здесь, в этой тайной крепости, они нашли то, что искали — не власть, не подчинение, а просто... любовь. У Николая кружится перед глазами. Вот это да... Он держится за руку Александра мертвой хваткой, еле переводя дыхание. Александр действительно старался быть нежным, но боль всё равно была. Николай понял, что не сможет нормально сидеть какое-то время. Он слегка улыбнулся этой мысли. Бенкендорф приподнимается на локте, его свободная рука осторожно касается влажного лба Николая, смахивая прядь волос. В темноте его глаза блестят — тревожно, виновато, нежно. "Коля... я..." Он затихает. Он вдруг кажется себе варваром, грубым солдафоном, который забыл, что перед ним — не любовник из казарм, а... Государь. Его Государь. Его Коля. Он прижимает ладонь к щеке Николая, чувствуя, как та дрожит под пальцами. "Прости, если было очень больно. Я не хотел... перестарался." Но Николай слабо улыбается. Его пальцы сжимают руку Александра с неожиданной силой. "Дурак..." Выдох смешан со мягким смешком. "Это было... Потрясающе. Спасибо тебе" Он перекатывается на бок, немного морщится от непривычной боли, но тут же притягивает Бенкендорфа ближе, пряча лицо у изгиба его плеча. "Только не смей исчезать. Не сейчас." Александр обнимает его, медленно, бережно проводя ладонью по спине — от шеи до поясницы, как бы стирая следы напряжения. Его губы касаются виска Николая — без страсти, просто чтобы убедиться: он здесь. Они здесь. "Никуда," обещает он. "Я же сказал — наша крепость." Николай вздыхает, тело постепенно расслабляется. Дрожь стихает. Его пальцы рисуют круги на груди Бенкендорфа — там, где под кожей бьется сердце. "Саша... а мы... мы же можем повторить? Позже? Когда я... оклемаюсь?" Голос смущенно-шаловливый, как у гимназиста, спрятавшего от учителя неприличную гравюру. Бенкендорф фыркает. Целует его в макушку. Вдыхает запах пота, кожи, дорогого мыла и чего-то неуловимого — просто Николай. "Можем. Столько раз, сколько захочешь. Только..." Он осторожно переворачивает его на спину, накрывает одеялом. "...сначала отдохни. Императору России завтра предстоит сидеть на троне. А моему Коле..." Губы скользят по веку, по щеке, к углу рта. "...предстоит научиться сидеть на мне." Николай заливается румянцем и игриво бьёт его подушкой, мол замолчи. Но смеется — тихо, счастливо, по-юношески. За стенами — огромная империя. Указы. Войны. Бунты. А здесь, в этой темноте, под шум дождя за окном — только они.Два союзника в самой опасной и прекрасной из войн. Бенкендорф прислушивается к дыханию Николая — ровному, спокойному. Сам засыпает последним, как и положено стражу. Но теперь он охраняет не трон. А сон того, кто на этом троне сидит. Николай во сне прижимается к Александру, обнимает его, держится за руку. Оба видят хорошие сны.