Чудо с оленьими глазами

Артур Морган не уверен, стоил ли тот риск всего его исхода. Тилли и Джеку пришлось бежать. Сэди и Эбигейл их встретят. Их жаль — нет, горе в их глазах заставляло Артура отвернуться в тот же миг, как его имя выпало изо рта Эбигейл с плачем. И вот он. Избит с ног до головы, умирающий, ползущий по холодному камню, с последних сил хватаясь за рукоятку револьвера. Ни куба. Он сразу знал, что обречён на проигрыш в этой ставке. Его руку остановил Датч, — его Датч, единый, за которым он следовал как потерянный пёс с самого своего юношества безо всякого сомнения — болезненно прижав ботинком с явно слышимым хрустом его костяшек между морозной землёй и курком ствола. Он глянул вверх, боль кружила в его груди, когда он задрал шею. Мика сгустил воздух в легких прямо за ним, тень мерцала, как металлический запах крови на камне. "Ох, Датч, он предатель. Ты это знаешь, и я это знаю". Слово повисло твёрдым комом в его горле, голос Артура напрягся от еле сущего воздуха в его налитых кровью лёгких. Мика усмехнулся позади него, и было будто понятно сразу — он не мог сделать ничего плохого. Не старый, добрый и надежный Мика. "Он болен... он умирает... и несет бред". — тот посмеялся, лицо предало его уверенность, даже если Артур не мог взглянуть и насладиться славой падения светловолосого, голубоглазого Икара. Он долго формулировал слова, любое движение создавало осколки стекла, рвущие его кровь. "Я отдал тебе всё... всё". Как нога Датча отступила с его кисти, Артур упал на бок. Его высохшие глаза встретили те, другие, с черными, как вороново крыло, волосами, обрамлявшие лицо, такими незнакомыми и жалкими. Второй вдох дался не легче — лёгкие обожгло так, будто он глотнул сырого самогона и теперь дышал кровью с огнём. "Я..." Впервые за месяца, впервые после того, как Мика начал шептать милые идеи, появившиеся с воздуха, в его ухо, голос Ван Дер Линде был неуверенным. Шум Пинкертонов в далеке отразился в затылке Артура, даже когда его сердце уже колотилось с неимоверной силой и болью в груди. "Давай. Датч... пойдём, старина. Мы выиграли. Мы победили! Пойдём!" — Мика радовался. Сознание Артура помутнело опять. "Джон победил. И только он один. Остальные... нет." На языке горчила кровь. Низко, на выдохе, мысли продолжили ворошиться в голове Моргана "Но... я пытался. И в конце концов...я смог." Мика напрягся, когда Датч мотнул головой: "Давай.... пойдём. Мы ещё успеем уйти." Он повидался с гравием, хрустящим под ногами. Датч Ван Дер Линде, ужас Лемойна, страх Блэкуотера. Опять в бегах— "Пойдём, Датч, ДАВАЙ!" — и в этот раз он ушёл сам. Мика уперся в месте на момент, поражение отражалось в его глазах. Если бы у Артура были силы или воля, он бы пожалел этого засранца впервые за всё время. Артур прикрыл глаза в медленном моргании, две фигуры рядом с ним медленно превратились в одни лишь шаги, а затем.... ничего. Он был сам по себе. В своём одиночестве, хрипя и трясясь в медленном взрыве своего начала, Артур подтянул себя, сантиметр за сантиметром, к краю обрыва. С каждым сантиметром, с каждым шорохом тела он шипел и мычал в боли, которая разрослась ещё на том углу в Сент Дени, и после диагноза врача... или, может, боль началась там, еще на ферме Даунс, но он, уже слишком привыкший и апатичный, не заметил. Вокруг так тихо, что он может расслышать шум собственной крови в ушах. Медленные вздохи держали его на краю жизни и смерти, когда солнце, живое и слишком лучезарное, прорезалось сквозь края деревьев. В глазах репенило и грязнило, цвета, залитые садящимся солнцем наполнили его веки, когда тот сделал свой последний, болезненный вдох. Иголки расплавились в его лёгких, когда вид, будто масляными красками, перекрыл его взор. Та боль, которую он носил в себе так долго, теперь тихо умирает вместе с ним, когда он застал крах своих миров. Дьявол ждёт его, он клянется в последний раз. Но дьявол терпеливый. Достаточно терпеливый, чтобы раскрасить один последний сон. — — — Когда бандит вновь открыл глаза, то оказался на мелкой, потрёпанной лавочке на Эмеральдовой станции. Совсем та же, на которой он прощался с Сестрой Калдерон на последних днях. Да и поезд оставался на станции, дудя в свисток последние мгновения, прежде чем медленно отправиться в длинную, повседневную дорогу в Мексику. Когда установка набрала скорости, Артур дал себе момент собраться с ощущениями. Его глаза, ощущавщиеся более свежими, чем были неделями, упали на его руки скорее, чем на окружение. Ни крови. Ни пыли. Просто привычная, обычная кожа да кости. Его лошадь нигде не видно. В какой-то момент он подумал, что ему стоило бы удивиться, не видя того привычного зверя. Чёрный, шайрайский жеребец, которого он получил от Хозии, тот злой и характерный мальчик, который выкроил себе место в сердце Артура — просто чтобы быть жестоко вырванным и расплесаным по склону горы Гризлис. Последний подарок отца сыну, уложенный на упокой пулей. Да, и в правду. Он умер, не так ведь? Хозия. Конь. Он сам. Они все смешались в одну кучу, лежа под одной могилой, в конце концов. Артур глубоко вздохнул. Глубоко, желающе. Впервые за месяцы воздух не обжигал, не жалил, не заставлял его давиться кашлем, который сжимал его кости в невыносимой боли. И, когда поезд покинул его взор, с прижатой к груди рукой, Артур огляделся через железнодорожные пути. Знакомое лицо приковало его взгляд. То же самое. Красивое. Единый, кареглазый олень. Его хвост вздрогнул, с интересом смотря на мужчину, ожидавшего следующего поезда в загробный мир, напротив старой сестре которую он проводил к её вагону. Артур вздохнул, воздух вышел так же легко как и зашёл. "Я уже видел тебя, малец". Голос был с легкой хрипотцой. "Ты же тот самый, я видел тебя, выходя из... из больницы?" Артур посмеялся, хотя с недоверием, будто один неправильный вздох отправил бы его назад. "А ты смелый. Олень, разгуливающий по улицам Сент Денис". Морган не считал себя малоумным, хотя, вероятно, стоило бы, раз он разговаривает с животным как со старым другом Хозией. Старым как Датч. Олень смотрел на него с пониманием в глазах. Они были знакомыми, такими нежными; явный контраст к глубоким, коричневым Ван Дер Линдовым, когда он требовал их наибольше. "Я знаю, ты не реален". — прошептал Артур. — "Это не..." он сглотнул ком в горле, какое-то некомфортное горе возрастает в груди. "Наверное ты... ты знак. Шон бы тебя так назвал, ага? Понятия не имею к чему. Просто знак." Шон. Артур задумался, на каком из этих поездов он уехал. Олень не двигался. Просто смотрел, спокойно и уравновешено. Смотрел на него изучающе. Смотрел, как Артур всхлипывал ком в горле, как он проклинал Мику и посылал его к чёрту, как он осознал предательство в руках единственного отца, которого он имел. Он смотрел, как Артур прошелся по станции, как он шатался от злости. В грусти. В страхе. Смотрел дальше, поминая в памяти всех, кто остался. Джон, Сэди, Эбигейл, маленький Джек и милая Тилли. Падающий дождь. Чарльз. Могли пройти минуты, могли пройти часы. Олень был терпеливым, каким Артур считал дьявола, но добрый как бог, которому он не помнит, когда молился. И когда Артур вернул себя к лавке, к пустому, комфортному присутствию Сестры Калдерон, олень пошагал к нему. Нежными, мягкими шагами, прижимающими траву под копытами, а затем с тихим цоканьем по деревянным половицам, которые стали громче с каждым шагом в сторону Артура. Бандит поднял взгляд, встречаясь своими глазами с животными. Это было даже успокаивающе, в тот самый момент, когда он закарбовался в сердце Артура и сбросил якорь к подходящему существу. Олень стоял рядом, прямо как когда-то его Шайр. Он глянул в ответ на Артура, его взгляд высасывал всю усталость из мужчины, стоящего перед ним. Один единственный, последний жест добра от существа такой же дикости, как раньше был он. Одно последнее прощание к миру. Приторная шерсть показалась знакомой рукам Артура, то приветливое чувство, когда олень потёрся об него. Почувствовав животную мягкость оленьей шкуры без страха смерти и ствола охотника, Артур изогнул брови, прежде чем закрыть тяжелые, помутневшие глаза, уложил голову на спину оленя, и, кажется, впервые за годы дал слезам окатить его щёки. — — — Темнота вновь окутала его. Но сейчас это было мирно. Тихо. Не так, как ощущалось на холодных валунах Гризлис, это было как в объятьях. Олень мелькнул в последний раз, вместе с отдалённым свистом поезда. Поезд, меканье. Звуки только росли. Звуки лошадиного ржания и спокойных голосов, и даже когда Артур попытался открыть глаза, чтобы увидеть, кто успокаивал зверя, он осознал, что темнота не была такой лёгкой, как раньше. Хотя тепло его шерсти осталось, олень словно испарился из виду — его едкий запах больше не витал под носом, а пушистая шерсть под его щекой заменилась на грубую, кровавую ткань. Как Олень исчез, так и исчез его комфорт. Боль в груди расцвела вновь, оседая в глотке, объявляясь после её длительного отсутствия в его уме на Эмеральдовой станции, а в попытке закричать от боли получился только жалкий рык. Этого хватило, чтобы будь кто, на ком он лежал, обозвал себя. И кажется, Артур даже наконец-то открыл глаза. "Держись, Артур!" Сэди. "Мы не похороним тебя в Аннесбурге!" Усаженный сзади на её Туркомане, Артур тяжело, вполсилы свистом втянул сквозь зубы то, что казалось всё ещё горящим дымом. Руки бессильно упали по бокам, голова расположена между плечом и шеей дикой женщины, пытаясь оставить его в живых. Это великое чудо, что он ещё не свалился с лошади, пока силы пытались повалить его. Рассвет осветил дорогу в острых пиках, и каждых стук копыт Боба выбивал воздух из него. Но он был жив. Он дышал. Это уже было чудом. Сэди сама была как его последняя попытка на жизнь. Когда темнота вновь окутала его взгляд, Артур больше не задыхался в ней. Даже сквозь боль, шипение, сквозь дождь налету, Сэди продолжала скакать, убеждая Артура в этом на каждой речке и каждой горе. Оставленный в одиночестве на той горе — но не смерть.