Seven Minutes In Heaven

Он идет на вечеринку, потому что хуже, чем дома, быть не может. Он идет, потому что они друзья. Потому что вроде как должен. Потому что если еще один вечер он проведет в одиночку, глядя в телефон, как кто-то чужой целует кого-то чужого, то начнет рыдать в раковину, а потом стирать сопли с тарелок, потому что закончилась бумага. Нил приходит и сразу знает, что зря. Понял еще на лестнице. Пыль в воздухе. Чужие ботинки в беспорядке у двери. Дверная ручка липкая. Алкоголь, затхлая вонь перегара, чей-то резкий дезодорант, духи, будто разлитые впопыхах. Слои запахов, как грязное постельное белье, накопленное неделями. Кто-то кричит. Не говорит, а кричит прямо в лицо собеседнику, хотя они стоят в полуметре друг от друга. Кто-то смеется так, будто смеяться больно. Нил вжимает шею в плечи. Слишком громко. Слишком светло. Слишком тесно. Музыка орет из одной колонки, перегружается на высоких. Бас гудит в диафрагму. Люди ходят мимо, задевают локтями. Нил ненавидит, когда на него капает пиво. Он берет себя в руки, делая пару глубоких вдохов, идя на поиски своих друзей. Мэтт находится сразу среди пластиковых стаканов. Девушка рядом что-то увлеченно ему рассказывает, мимолетно пытаясь лезть в штаны. Становится физически не по себе. Он ненавидит, как все здесь живут без стыда. Без фильтра. Как будто каждый из них решил я буду максимально собой, и это собой оказалось отвратительно. Он оглядывается, думая, подойти или найти хозяйку вечеринки — Элисон — и стоит у стены. Нельзя просто уйти.   Потому что если уйдет, значит, снова проиграл. Снова оказался странным. Замкнутым. Слишком чувствительным. А если останется, то будет выть внутри, пока не онемеет. Он едва успевает отойти, когда взгляд врезается прямо в того, от кого сердце делает кульбиты, а руки трясутся. Воздух становится еще гуще. На фоне всего этого липкого, громкого, мерзкого хаоса, он выглядит как человек. Настоящий. Чистый. Он просто стоит. Пьет. Смотрит притупленным взглядом в стену напротив. Не лижется с кем-то. Не давит на уши. И это хуже всего. Эндрю не должен быть здесь. Он должен быть в другом мире. В кино, в книжке, в голове Нила. Эндрю не замечает его. Конечно нет. Нил — мебель. Что-то, что не участвует. Но Нил замечает каждое его движение, ловит, впитывает в себя. До безумия хочется подойти и испортить уже испорченный вечер, заговорив с ним. Но он молчит. Просто стоит, прикидываясь частью обоев. Он замечает родинку на чужой шее.   — Нил, вот ты где! — Момент испорчен. Пьяный Кевин виснет у него на шее, приобнимая, чтобы удержаться. Его тащат в комнату, где Элисон, порядком потрепанная, в одной туфле и со спущенной лямкой топа хихикает вместе с Джереми, у которого глаза красные, словно он не спал примерно неделю.   — Нил! Ты пришел! — Замечает она.    — Давай-давай, садись, выпьем. Он пьет, потому что отказ — это слабость, а слабость — это боль, и ее уже достаточно. Нил сидит на полу, слушает, смеется, когда смеются все. Смех как зевок, автоматический. Нил пьет. Пьет и пьет. Не знает что. Жан что-то мешает, наливает, спрашивать не хочется. Лица, звуки, разговоры, теперь все фоном. Они размыты.  Только он — в фокусе. Его губы в движении, и Нил буквально может слышать, как они смыкаются, даже сквозь музыку, сквозь стены и собственное тело. Нил не слышит, что Эндрю говорит. Но знает, что, если бы мог, включил бы субтитры. Черно-белые. С точками, запятыми и интонациями. Он моргает, замечает, как ресницы касаются нижнего века. Эндрю красив не объективно. Красив неправильно. Нил смотрит, как тот пьет, держит банку двумя пальцами — большой и указательный, а остальные в задумчивости скручиваются внутрь. Пальцы длинные. Тонкие. Костяшки с легким красным налетом. Недавно дрался. Как, черт возьми, возможно быть настолько живым и при этом не знать, что ты уничтожаешь других просто фактом своего существования? Нил не думает о нем. Он живет им. 
Он открывает глаза утром и на три секунды не помнит, кто он. А потом — бам, Эндрю. Эндрю приподнимает бровь, и у Нила лопаются вены. 
Эндрю ухмыляется, и у Нила начинается тошнота, будто желудок говорит это не тебе. Он не для тебя. Как мысль о том, что можно шагнуть с крыши просто потому, что можно. 
Нил не хочет. Но думает. 
Каждый день. Нил не хочет секса с Эндрю. Он хочет существовать им.
 Разобрать по частям, жить его голосом, его телом, его мыслями, хочет быть рядом так близко, чтобы они срослись позвоночниками.
 И это отвратительно. 
И это некрасиво. Мерзко. 
И это правда. Это не влюбленность. Это ползучая, залипшая нужда. 
Не я хочу, чтобы он любил меня, а я не знаю, кто я, если он не смотрит на меня. Эндрю выглядит как ангел, что свалился с небес, но по собственной воле. И Нил хочет лизать его пальцы и называть это причастием.
 Нил ловит себя на том, что забыл моргать. Потом моргает. Снова смотрит. 7 минут в раю звучит, как приговор. Однако ему все равно, Рене перебирает пряди его рыжих волос, пока сам Нил лежит у нее на коленях, поглядывая на всех одним глазом.   — Я первый, — невнятно сказал он, аккуратно поднимаясь, чтобы не закружилась голова. Вместо нее кружится бутылка.  Все смотрели, задерживая дыхание. Эндрю сидел в углу, куртка блестела, как смола на горячем асфальте, а волосы, ледяной блонд, будто пепел небесного пожара. Он не смотрел на бутылку, хмурый взгляд скользил по комнате, будто он судья и палач одновременно. Нил почувствовал, как в горле пересохло. Бутылка остановилась. И пальцем, тонким и безжалостным, указала на Эндрю. В этот момент все вокруг замедлилось и сжалось. Сердце начало прыгать, биться так, будто хотело вырваться из груди, убежать прочь, но оставалось прикованным. Он ощутил, как лицо заливает горячая волна стыда, или это от алкоголя. Этот маленький круглый кусок стекла был теперь самым опасным судьей в комнате. Все оживились, становясь еще громче. Эндрю поднял голову, чуть хмуро посмотрел прямо ему в глаза. Нил не готов. Он — куча слюны, костей и лжи, сложенная в симуляцию человека. Эндрю смотрит секунду. Полторы. Не отводит взгляд. Нил ничтожен, будь девчонкой, намок бы от одного взгляда. Дверь захлопывается за ними с глухим стуком, как последний звонок перед катастрофой. Здесь нет света, кроме приглушенного свечения, что просачивается из щели под дверью, словно далекий отблеск мира. Шкаф пахнет пылью, перегаром и чем-то, что давно умерло, но не хочет исчезать. Нил стоит в этой темной коробке, весь мокрый от пота и горечи. Он пьян не только телом. Мысли громко говорили и шептали одновременно.    — Ты боишься? — Эндрю смотрит, как охотник смотрит на добычу, но Нил не добыча. Он — зверь, который хочет рвануться наружу. Дыхание Эндрю горячее, он стоит рядом и улыбается, как кто-то, кто знает все твои тайные страхи и желания. Он еще никогда не находился к Нилу так близко, можно протянуть руку и коснуться.    Правда в том, что они никогда и не разговаривали. Ни разу по-настоящему. Ни одной нормальной фразы, ни одного вопроса, за которым бы следовал ответ. Только мимолетные взгляды в коридоре, совпадения в расписании, то, как Эндрю проходит мимо, оставляя за собой шлейф запаха, который потом сидит в носу у Нила весь день, как химия, которая не отпускает. Нил чувствует, как дрожит. Нет, не от страха.   — И что делать?    — Ты мог бы поцеловать меня, — говорит Эндрю, и это не вопрос. Его голос как нож, который режет воздух и рвет ткань реальности. То гладит, то вонзается глубже. Нил стоит, стиснув зубы. Он видит, как Эндрю смотрит, не просто смотрит, а видит насквозь, заглядывает в углы души. — Мне скучно.   — Мы ведь даже не друзья. — Голос звучит как-то глухо.   — А кто сказал, что для этого нужно быть друзьями?  Нил пытается вспомнить хоть один момент, любой, когда они говорили больше трех слов. Когда Эндрю называл его по имени. Не было. Никогда. Только эта больная привязанность, выросшая в пустоте. Это происходит не романтично. Ни скрипки, ни нежный свет, ни плавный наклон головы. Это не кино. Это шкаф, два пьяных подростка, две тени, спаянные в темноте, где никто никому ничего не обещал, но все уже решено на будущие пару минут.  В одну секунду Нил еще думает о том, что это невозможно. А в следующую секунду Эндрю двигается вперед. Безумно. Жадно. Неуклюже. Как будто мир заканчивается прямо сейчас, и им выдали один кислородный баллон на двоих. Нил чувствует губы. Сухие. Потом влажные. Везде. Он не помнит, кто начал, будто темнота сомкнулась, и их тела просто нашли друг друга. Это не поцелуй, а поедание. Зубы задевают губы. Язык цепляется за язык. Руки хватают, ищут. И в этом нет логики. Только чистый, животный, грязный импульс. Как будто все, что было спрятано внутри, прорвало плотину. Одержимость. Месяцы. Годы. Эндрю хватает его за затылок, пальцы цепкие, он дышит в Нила, в его рот, и Нил уверен, что больше не сможет дышать кислородом самостоятельно. Он правда пьян. До чертиков. До смазанного зрения и дрожащих коленей, которые подкашиваются, раздвигаясь. Он не думает, что это неправильно. Он не думает вообще. Это не первый поцелуй. Это расплата. А Эндрю? Он только смеется между вздохами, укусами и мгновениями, когда их рты слипаются и снова разлетаются.   — Ты правда думал, что я не знал? — шепчет он, что звучит как выстрел. Они целуются. Нил тонет. Может быть, это неправда. — Уже совсем с катушек слетаешь? Даже я под кислотой веду себя приличнее. — выдыхает Эндрю. — С ума сходишь по мне, да? Дрочишь на фотки? — И снова. Губы. Язык. Нил бы сказал, что это не так. Все под контролем. Но он захлебывается в поцелуях, чужой слюне, что течет по уголку губ. Захлебывается в собственном жалобном скулеже. Эндрю касается снова и снова. Царапающие поцелуи. Жесткие, как удары. Семь минут? Может, уже двадцать. Может, ад уже закончился и начался новый, только сладкий и липкий. Они целуются, пока у Нила не немеет челюсть. Одежда не начинает казаться кандалами, и он почти шепчет сними с меня это все и трахни. Пока Эндрю не кусает за губу. Руки скользят по ткани, находя тепло, где все пульсирует. Эндрю откуда-то идеально знает, куда нажать, где коснуться и приостановиться, чтобы все внутри Нила сжималось до звона. Рука проворно оказывается под бельем, трогает, словно проверяя.  Потом снова отпускает, появляясь у лица Нила. — Плюй.  Он слушается, без раздумий.  Тепло расползается. Внутри пульс. Наружу ничего. Только дыхание, прикосновения сквозь ткань, случайные фразы, срывающиеся с губ. Никаких обещаний. Кто-то снаружи смеется. Музыка стала чуть громче. А здесь тепло. Нил сжимает пальцы, будто пытается остановить себя, чтобы не кончить после пары скользких толчков. — Ты хотел этого все это время. Нет, на самом деле не хотел. Нил чувствует Эндрю сквозь одежду. Чувствуя себя сквозь него. Он уже не тот. Он — Нил из шкафа. Тот, кого не существует снаружи.   — Мы с тобой, типа, даже не знакомы, — с придыханием говорит он, едва хватая ртом воздух. И улыбается. Или скалится. На самом деле хочется плакать. Не друзья, пара, или хотя бы что-то. Просто семь минут.   — Я тебя вижу. Я всегда тебя видел. Вот. — Эндрю целует так, будто хочет слизать его лицо. — Вот что вышло. Нил не кончает. Он разваливается. Превращается в лужу, в кашу, в мольбу. Уродливый, сладкий, единственный. Дверь открылась не со скрипом, а с треском. Как будто шкаф не выдержал их. Дерево, гвозди, петли, все, что держало их в темноте, сказало хватит. Свет ударил в глаза, как пощечина.  Кто-то свистнул.   — Ооо, ну вы даете! Эндрю вышел как ни в чем не бывало. У него волосы растрепаны. Он снова тот, отстраненный, неприступный. Недосягаемый. Нил бы хотел остаться там навсегда, только чтобы не видеть, как Эндрю снова стал собой. Нил смотрит на него. Тот смотрит сквозь Нила. Может, подойдет. Но он поворачивается к другим. Позже Нил стоит в ванной. На губах соленный привкус. Может, кровь. Он смотрит в зеркало и не знает, кто это. Глаза уже не те. Они выжжены. Они не простят. Нил включает кран, просто слушает, как течет вода. Он не стал ближе к нему. Стал только голее. Теперь он знает, как Нил дышит, когда кончает. Дрожит в руках и стонет, как шлюха. Он знает, что может делать все, и Нил позволит. Будет умолять на коленях, чтобы его коснулись хоть раз. Чтобы посмотрели и уделили внимание. И вот что хуже всего — Нил хочет еще. Снова раствориться. Хочет быть только в его руках. И знает — Эндрю этого не хочет.  Эндрю просто может.