Candied Strawberry

Он действительно очарователен. Приятный сюрприз на каждом шагу. Гробовщик не перестает удивляться и гордиться каждой мелочью, которую его шедевр создает сам. Начиная с первых неуклюжих шагов, которые он делал, и заканчивая первыми невнятными словами, пока у него не появлялись собственные мысли, истинный граф наполнял огрубевшее сердце своего создателя нежностью, как никто другой. Если не считать покойных членов семьи мальчика, которых он любил так же сильно, он никогда не был так влюблен ни в одну вещь в своей жизни, да и в своей долгой загробной жизни. На самом деле то, что граф является его собственным творением, усиливает это чувство. Даже его детское упрямство по поводу обыденных вещей — часть его очарования. Сегодня вечером он стонет и хнычет, надув свое ангельское личико, пока создатель купает его. — Ненавижу ванны, — жалуется он, как делает это каждый раз. — Раньше, когда я мог принимать их вместе с братом, это было хотя бы весело... а теперь это просто ужасно. — Я знаю, что вы их ненавидите, мой маленький граф, но посмотрите на это с другой стороны! Теперь, когда ваше тело может самовосстанавливаться, вам больше не придется терпеть химические ванны, — с усмешкой отвечает он, намыливая кусок мыла в мокрых ладонях. — По крайней мере, тогда я о них не знал, — парирует мальчик, медленно опуская ноги под воду. Различные травы и лепестки, которыми она благоухает, кружатся в водовороте. — Уверяю вас, мыло пахнет гораздо лучше, чем формальдегид, — говорит ему бывший жнец, когда мыло вспенивается и хихикает. — Хотя, как ни странно, аромат вишнево-миндального масла действительно очень напоминает запах цианида… — Цианид приятно пахнет? — Граф приподнимает бровь и откидывает голову назад, чтобы вымыть волосы. — Разве это не яд? — Действительно, это яд, и в больших концентрациях он довольно смертоносен. Но также у него есть характерный запах, который многие сочтут весьма приятным. — Гробовщик глубоко вдыхает знакомый аромат, пока моет эти невероятно мягкие серо-голубые локоны, массируя круговыми движениями кожу головы густой пеной. — Интересно, не правда ли? Как обманчива бывает природа. Что-то очень ядовитое пахнет так аппетитно, что его хочется съесть. — Это интересно, — соглашается он. — Но вряд ли удивительно. Мир полон уловок и вещей, которые не являются тем, чем кажутся. На лице Гробовщика появляется нежная улыбка, он, как всегда, впечатлен проницательностью своего творения. Он смывает сладко пахнущее мыло чашкой теплой воды, набранной из ванны. — Вы правы, милорд. — Честно говоря, как вообще понять, кому можно доверять? — мрачно спрашивает мальчик, пока руки с длинными ногтями нежно, но уверенно массируют его мышцы, пока он моется, тщательно проверяя, нет ли чего-то подозрительного. — Полагаю, по-настоящему никогда не знаешь. Нужно просто тщательно выбирать на какие авантюры соглашаться. — Гробовщик делает задумчивую паузу, заостряя внимание на выступающей тазовой косточке мальчишки. — Не только исходя из этого, но и из того, что с наибольшей вероятностью принесет достойную награду, чтобы стоило рисковать. — Что ж, я тебе доверяю. Его грудь наполняется теплом, и он удовлетворенно вздыхает. — Вы даже не представляете, какая это честь, мой дорогой лорд.

***

— Произошел пожар, — говорят ему. — В Скотленд-Ярде считают, что это, скорее всего, поджог, но нет никаких зацепок относительно виновника. Практически всё поместье сгорело дотла. У Гробовщика кровь стынет в жилах, а сердце ощущается как тяжелый инородный предмет, застрявший в груди. — Они все мертвы? — спрашивает он, с трудом обретая свой тягучий, хриплый голос. — Предполагается, что все, кроме сыновей-близнецов, были убиты еще до того, как начался пожар. Винсент, Рэйчел, слуги, даже собака. — Чудовищно. — Даже видавший виды офицер, которого отправили на место происшествия, слышится совершенно потрясенным. — Что касается мальчиков, их останки не были найдены. Поиски продолжаются. — Значит, они всё ещё могут быть живы, — произносит он дрожащим голосом и, вскочив, хлопает ладонями по столу. — Они могли бы… — Мы на это надеемся, хотя… — Офицер неохотно морщится. — Часто, когда детей похищают во время жестоких нападений, подобных этому, их увозят в… — Я прекрасно знаю об этом, спасибо. — Гробовщик качает головой, в нетерпении царапая своими ногтями поверхность стола. Запомните его слова, он собирается найти их сам. Как будто он доверит этот поиск некомпетентным идиотам из Скотленд-Ярда. — Я благодарен за ваш звонок, сэр, — выдавливает он из себя, прежде чем попрощаться с незнакомцем. — Этого уже достаточно. Внезапно эта сцена рассыпается, как песок в песочных часах, и сменяется другой, из более раннего времени. — Мне так жаль. Клаудия, она… — На его плечо ложится нежная рука, обладательницу которой он даже не помнит, в тщетной попытке утешить его, прежде чем весь его мир рухнет. И когда это происходит, сквозь осколки проступает еще одна сцена из прошлого. Его затаскивают в следующую главу мучений, когда всё уже должно было закончиться. Он наконец-то умер, но этого недостаточно? Почему? Голос, такой спокойный на фоне его собственных криков и брыканий, произносит имя, которое он отказывается слышать, а затем добавляет: — Умер в 1366 году в возрасте 49 лет. Эти два числа в совокупности будут тем, что мы называем регистрационным номером в загробной жизни, поскольку его легко запомнить. Как говориться, добро пожаловать на борт. — Я не должен здесь находиться, — отчаянно кричит он, словно кто-то придёт и спасёт его Гробовщик резко просыпается, хватая ртом воздух. — Клаудия? — он все еще инстинктивно зовет ее, несмотря на то, что многие десятилетия не получал ответа. Она ушла, напоминает он себе, как только приходит в себя. Ее больше нет. Винсента больше нет. Они не вернутся. К сожалению, это не просто кошмар, который продолжает повторяться. В отсутствие тех, кого он любит, он тянется за подушкой, чтобы обнять ее как дешевую замену, пытаясь унять неконтролируемую дрожь. Это обычная рутина после ужасных снов о прошлом, но на этот раз этого недостаточно, чтобы снова заснуть. Он мог бы попытаться найти повод посмеяться, пока ему не станет легче, но он уже знает, что это будет бесполезная затея. В этом роскошном поместье он по-прежнему чувствует себя как дома, но теперь на то есть только одна причина. Если бы он мог спать рядом с этой причиной, всё было бы хорошо. А если всё не так хорошо, то он ни за что не сможет нормально выспаться этой ночью. Смирившись с поражением, Гробовщик встает, чтобы взять свечу, полагаясь в основном на осязание и едва уловимый аромат прополиса от пчелиного воска. Он чиркает спичкой о коробок, лежащий рядом, и комната озаряется светом. Свет не приносит ничего нового; он по-прежнему один, и ему невыносимо холодно и внутри, и снаружи. Не в силах больше терпеть, он в напряженной тишине идет по коридору в покои графа, в глубине души почти боясь, что того там не окажется. Страх почти одолевает его, когда он тихонько открывает тяжелые двустворчатые двери, чтобы проверить. К его огромному облегчению, мальчик лежит там, как всегда, целый и невредимый, крепко спящий, подключенный к капельнице, которая все еще наполнена кровью Сириуса. Гробовщик тяжело вздыхает и тихо подходит к его кровати. Слава богу. — Я не смогу уснуть без вас сегодня, мой маленький граф, — едва слышно шепчет он. Он ставит свечу на прикроватную тумбочку. Стараясь не скрипеть пружинами кровати и не раскачать иглу или трубки, он забирается к нему в постель, обнимает его одной рукой за грудную клетку и прижимается так крепко, как только может, не нарушая его покой. — Ннх? — сонно бормочет мальчик, наполовину проснувшись. И всё же, когда Гробовщик поднимает взгляд, он на мгновение видит, как открываются эти блестящие ультрамариновые глаза, и в них он почти различает саму Клаудию. Такие прекрасные, неземные глаза Фантомхайвов. Он еще не встречал никого с глазами такого оттенка синего. — Всё в порядке, — шепчет он в ответ, ласково поглаживая пухлую щечку ногтем, покрытым черным лаком. — Сейчас середина ночи, мой дорогой лорд. Спи дальше. — М-м-м… — Слишком обессиленный, чтобы задавать вопросы о ночных объятиях, граф без лишних слов снова погружается в сон. Гробовщик кладёт голову на плечо своего шедевра и глубоко вдыхает смесь ароматов миндального мыла и собственного запаха мальчика, приторно-сладкую, как цукаты, которая уже давно затмила остатки бальзамирующих химикатов. Он чувствует живое тепло хрупкого тельца в своих объятиях, и это успокаивает его больше, чем что-либо другое. Он в безопасности. Он всё ещё здесь, и это его заслуга. Он жив, не по-настоящему, но этого более чем достаточно. Гробовщик закрывает глаза и быстро погружается в мирный сон рядом с самым дорогим для него существом в этом мире.

***

Той ночью он так крепко спал, не тревожимый никакими ночными кошмарами, что не просыпался, пока не почувствовал, как его трясут маленькие ручки, и не услышал знакомый голос, повторяющий его имя. — Хм? — пробормотал Гробовщик, приоткрыв один глаз и мягко улыбнувшись, а затем зевнул и потянулся. Он понял, что уже очень давно так крепко не спал. — Доброе утро… — Тем не менее он никогда не был из тех, кто легко просыпается, и глаза снова закрываются, заставляя мальчика встряхивать его и протестовать. Он хихикает в полудреме. — Ну же, просыпайся, — ноет граф, забираясь на него сверху и продолжая трясти его за плечи. — Мне нужна твоя помощь, пока Танака не пришёл будить нас! — Сегодня суббота, знаешь ли — бормочет Гробовщик, хотя он уже почти проснулся. — У нас еще есть время до этого. — Мне нужна твоя помощь прямо сейчас. — На последнем слове требовательный тон мальчика немного меняется, становясь грубым, когда он наклоняется ближе. — Меня что-то… беспокоит, — шепчет он. — С моим телом. Это заставляет Гробовщика полностью проснуться, сверкающие зеленые глаза широко раскрываются от беспокойства. — Вы неправильно отсоединили капельницу сегодня утром? Вы ведь не потеряли кровь, правда? — Он судорожно хватает свое драгоценное создание за руку, чтобы поднести внутреннюю сторону локтя достаточно близко, чтобы хорошо видеть, и в панике осматривает на наличие каких-либо признаков внутривенной травмы. Он не видит ничего более серьезного типичных легких синяков, но даже несмотря на это… — Я же говорил обращаться за помощью, если она понадобится, — поучает он. — Мне не нужна помощь с этим, — настаивает граф, раздраженно поджимая губы. — Всё прошло хорошо, ничего такого. Я уже могу многое делать самостоятельно. — Многое, — с гордостью соглашается Гробовщик, выдыхая с облегчением. — Но что-то не так? Что-то болит? Эти прекрасные синие глаза закатываются от его непрекращающихся тревог. — Не думаю, что со мной что-то не так, ты, старик-невротик. — Граф драматично вздыхает. — Просто мне некомфортно… — Когда он прижимается к нему бедрами, Гробовщика тут же охватывает понимание, от которого у него учащается сердцебиение. — Это нормально, — уверяет он его, хотя у него самого внезапно кружится голова. — Как я недавно упоминал, чтобы вы развивались так же, как ваш брат в этом возрасте, вам дают небольшие дозы гормонов для запуска полового созревания. Как я и сказал, произойдут некоторые изменения, но беспокоиться не о чем. — Я знаю, — усмехается граф, явно обиженный тем, что его могут считать таким наивным. — Я не просил тебя проводить урок биологии, я просил тебя помочь мне. — Я не должен, — автоматически отвечает Гробовщик, несмотря на жар, который инстинктивно разливается по его телу. Самое дорогое, что у него есть, лежит на нём сверху и выглядит совершенно развратно, приторно-сладко, как спелая клубника, которая так и просит, чтобы её откусили. Но он не должен, пока не должен. В конце концов, плод еще не созрел, сколькими бы слоями сахара он бы не покрыл себя. — Вы слишком молоды, милорд. Если вы не знаете, как это сделать, я могу вам объяснить, но… — Неужели ты и впрямь подводишь черту? Все и так называют тебя сумасшедшим. — В ухмылке, с которой его шедевр смотрит на него сверху вниз, сквозит недоверие и веселье. — Я знаю, как с этим справиться, я уже делал это однажды, — признаётся он, вызывая в вечно отстраненном разуме Гробовщика образы, которые тот поспешно отгоняет. — Но я хочу, чтобы на этот раз это сделал ты. Мне… понравилось просыпаться рядом с тобой. — С этими словами граф снова покачивает бёдрами. Ощущение эрекции во второй раз после того, как ему сказали, что он сам в этом виноват, еще больше ослабляет его решимость. Гробовщик смотрит вверх с отвисшей челюстью и расширяющимися зрачками, и даже на таком близком расстоянии граф находится чуть в стороне от его поля зрения. Гробовщик не может не представить себе крошечную Клаудию, на этот раз в гораздо менее невинном контексте. Волосы цвета сизого кроличьего меха и почти такая же мягкая, безупречная розовая кожа, глаза цвета кобальтового стекла, лицо фарфоровой куклы. Когда он немного подрастет, то несомненно будет еще больше похож на Винсента. Дыхание жнеца, хоть и необязательное с технической точки зрения, становится прерывистым по привычке. — У тебя ведь тоже встал, — замечает мальчишеский голос, который принадлежит не Клаудии и не Винсенту, но который он всё равно безумно любит. Этот голос слишком милый, чтобы говорить такие непристойности. Он почти готов сдаться и позволить себе это греховное удовольствие, хотя бы раз. Гробовщик, конечно, никогда не считал отношения между собой и своим шедевром чем-то невозможным. По правде говоря, он мечтал об этом с самого начала, но предполагал, что это осуществится, только когда мальчик станет мужчиной. Всё было бы так же, как с Винсентом, — он ждал, пока тот повзрослеет, и даже тогда чувствовал себя виноватым за то, что так невыносимо желал сына своей покойной возлюбленной. Это так неправильно. Но, как сказал сам граф... неужели он действительно готов провести черту? Есть ли у него вообще право проводить черту в такой момент? — Я жду, — нетерпеливо приказал его маленький лорд. — Милорд... — И зови меня Сиэль, — шипит он, крепче сжимая его плечи. — Это моё настоящее имя, тебе не нужно обращаться ко мне так же, как к моему брату. Особенно сейчас. Именно это заставляет Гробовщика колебаться. Ему не нравится называть кого-то из близнецов по имени; в конце концов, Сириус — двойная звезда. Они всего лишь две трагически разделённые части одного целого. И всё же, когда Сиэль смотрит на него сверху вниз с такой болью в этих знакомых глазах, которые сверкают, как сапфиры, те самые, которые он обожал на протяжении многих поколений... он не может заставить себя отказаться. — Хорошо, господин Сиэль, — произносит он, заставляя себя говорить более игриво, чем ему хочется, и нервно смеется. Тихий стон, который издаёт Сиэль в ответ, почти лишает его остатков самоконтроля. — Но я всё ещё не совсем уверен, что нам стоит это делать, — слабо возражает он в последний раз. — Помнишь, что я сказал тебе прошлой ночью, когда принимал ванну? — Сиэль напоминает ему. — Я доверяю тебе. — Я не мог забыть, мил… Сиэль, — поспешно поправляется он. — А ты доверяешь мне? Знаешь, чего я хочу? — Мягкие бёдра, обхватившие его и обнаженные под белой льняной ночной рубашкой, сжимаются еще сильнее. Эта маленькая, растущая твёрдость пульсирует у него внизу живота, пока он сам напрягается, прижимаясь к заду Сиэль. Это совершенно безумно, абсолютно развратно, но Гробовщику не привыкать ни к безумию, ни к разврату. — Хорошо, я доверюсь тебе. — Собравшись с духом, он нежно поглаживает маленькую выпуклость, которую его возлюбленный создает на тонкой ткани. — Ах... — Милостивая Смерть, этот первый хриплый стон удовольствия едва не сводит его с ума. — Такой чувствительный, — бормочет он, и в его тоне слышится тихая похвала. Крепко обхватив его через мягкую ткань, он почти с благоговением наблюдает, как на ней образуется влажное пятно, и у него перехватывает дыхание от того, как член мальчика уже пульсирует в его руке. Гробовщик приподнимает край ночной рубашки Сиэля, чтобы прикоснуться к нему, и смотрит в его ярко-синие глаза в поисках одобрения. — Давай уже, — требует в ответ этот сладкий голос, тонкий и дрожащий от волнения. Едва заметно кивнув, Гробовщик задирает длинную ткань ночной рубашки и дольше, чем хотел, смотрит на обнаженную гладкую персиковую кожу, прежде, чем его рука обхватывает там, где это так необходимо. Более громкий стон Сиэль разжигает пламя под бледной, покрытой шрамами кожей жнеца; оно подталкивает его к тому, чтобы выяснить, что именно мальчику приятно. Уверенный темп и легкие повороты его запястья, похоже, действуют безотказно, судя по тому, как нарастает громкость стонов мальчика и как его голова безвольно опускается к нему на плечо. Гробовщик проводит пальцами свободной руки по спутанным сизым волосам, которые щекочут ему нос, и аккуратно приглаживает их. Дрожащие руки Сиэля тоже зарываются в его волосы, отчаянно сжимаясь в кулаки на длинных серебристых прядях, словно на спасательном круге. Кажется, он уже не в состоянии что-то сказать, но поток стонов и криков говорит сам за себя; они побуждают его ускорить движения и слегка усилить хватку. Обильное количество теплой предэякуляционной жидкости выделяется на его ладонь, стекая по костяшкам пальцев. — Ты так хорошо справляешься, господин Сиэль, просто великолепно, — мурлычет Гробовщик, наслаждаясь стоном, который он снова получает в ответ на это обращение. — Ааа… Я... — Маленькие ручки в его волосах дергаются все сильнее и Сиэль пытается что-то сказать ему на ухо, заставляя его задыхаться. — Я... я собираюсь... Гробовщик с довольным видом выдыхает, наслаждаясь предсказуемым отсутствием выносливости, продолжая делать то, что он делает, чтобы вывести своего любимого за грань, на которой он балансирует. — Вот и все, — подбадривает он его низким и мягким голосом. — Хороший мальчик… Эти слова, кажется, оборвали нарастающее напряжение, как нитку, заставив Сиэля вскрикнуть и кончить в его руку. Гробовщик улавливает восхитительный, музыкальный звук, который издает его шедевр, стараясь запомнить этот момент до малейшей подробности. Они лежали в тишине, Гробовщик перебирал волосы Сиэля и наслаждался его весом на себе, пока граф приходил в себя, слушая, как дыхание постепенно выравнивается. — Ты? — это единственное слово, которое срывается с губ мальчика, но понятно, что он имеет в виду. Он лишь покачал головой, несмотря на все восхитительные образы, которые всплывали в его сознании. — Нам нужно привести себя в порядок до твоего подъема, — тихо сказал он. — Со мной все будет в порядке. Несмотря на то, что он дуется, Сиэль слезает с него и зарывается лицом в подушки. Гробовщик идет за другой ночной рубашкой для него. Все это время они застенчиво улыбаются, пока он снимает испачканную рубашку, откладывает ее в сторону и надевает новую через голову. Гробовщик потрясен, когда его драгоценное творение наклоняется, чтобы поцеловать его, но быстро тает от этого поцелуя, чувствуя себя более цельным, чем когда-либо с тех пор, как он в последний раз целовал отца мальчика. Конечно, это совсем не то, как поцеловал бы его Винсент; это быстрый, целомудренный, даже неуклюжий поцелуй, но он всё равно безупречно заполняет одну из многочисленных пустот в его сердце. — Я люблю тебя, дорогой, — шепчет он в пухлые губы мальчика, когда они отрываются от его собственных. — Очень сильно. — Затем он встает, быстро хватает испачканную льняную сорочку и комкает ее в руках, после чего скрывается со своей добычей. — Разве ее не нужно постирать? Он ухмыляется, выходя за дверь с раскрасневшимся лицом, не в силах сдержать смех. — Пока нет. Как ты и намекнул, я ещё не наигрался. Каким бы умным он ни был, граф, кажется, он всё понимает и смеется вместе с ним. — Я тоже тебя люблю, извращенец ты эдакий, — кричит он достаточно громко, чтобы Гробовщик услышал, в спешке покидая покои мальчика.