Fifty days till I'm going crazy (You made me like this)

      Сначала нахождение здесь даже казалось приятным. Собственная комната, да, его окружают серые стены, железная дверь и решётка вместо окна, но, в то же время, покой, отсутствие необходимости что-то делать и от кого-то спасаться, недопуск в палату никого, кроме главврача. Психбольница в Центре стала идеальным местом, где Санчез мог отсидеться, переждать бурю в рядах Ямакаси после кражи кустов и подготовить план для дальнейших действий.       Именно так он думал первые несколько часов, беседуя со вполне доброжелательным психиатром, подтверждение медицинской квалификации которого запросить забыл, буквально спасшим его из рук Клайда и БЛСа. Был, конечно, нюанс: теперь Санчеза окружающие начнут считать психически неуравновешенным, но какое это имеет значение, если ему сохранили жизнь?       — И как долго Вы позволите мне здесь находиться? — уточняет он у врача, присевшего на кровать совсем рядом.       — Как долго? До Вашего выздоровления, пациент Санчез, — сдержанно отвечает Модди, периферическим зрением оглядывая собеседника. Он замечает это, но игнорирует.       — Выздоровления? Я же и так здоров, доктор! — с улыбкой произносит Санчез, поворачивая корпус к врачу и случайно задевая коленом его бедро. Тот будто дёргается, но Санчез убеждает себя, что так только кажется.       — Здоровы? — развернувшись, протягивает Модди, уже вставший и собравшийся уходить. — Вы в этом уверены?       Врач замолкает, внимательно смотря на пациента. Вдруг в тишине раздаётся странный звук. Санчез различает в нём колокольный звон. Громкий, гулкий, долгий. Распахивает глаза, не понимая, откуда он может раздаваться. Осторожно интересуется у Модди:       — Вы слышали это?       — Что именно? — невозмутимо говорит врач, приподнимая бровь.       — Этот звон, — Санчез хмурится: он точно слышал колокол, и звук был достаточно громким, чтобы разойтись по округе.       — Звон? — на лице Модди — недоумение. Он щурит глаза в сомнении, а после берёт со стола медицинскую папку, где отчётливо читается «пациент Санчез» и ручку, пишет, диктуя себе под нос: «Больной слышит странные звуки, характеризуемые им, как колокольный звон. Никто, кроме него, тем не менее о них понятия не имеет. Подозрение на…»       — Что? Подозрение на что? Неужто Вы правда считаете меня больным, доктор? — с едва скрываемым возмущением прерывает его Санчез.       — А Вы считаете, что слуховые галлюцинации — вариант нормы? Насколько мне и, быть может, Вам известно, они являются симптомом многих отклонений психики: шизофрении, биполярного расстройства, тяжёлых форм депрессии… Полагаю, в ближайшее время Вам лучше остаться здесь на наблюдении, — Модди отвечал спокойно, но в голосе его Санчез уловил нотку предостережения. По спине пробежали мурашки. Уязвлённо он глядел вслед удаляющемуся из палаты врачу, за которым громко закрылась железная дверь. Осмотрев стену вокруг неё, Санчез понял одно: рядом нет ни кнопки, ни рычага. А все вещи выпали во время того, как Ямакаси гнались за ним. Санчез опустил лицо в ладони и тихо выдохнул. Колокол насмешливо зазвенел где-то в барабанных перепонках ещё раз.

***

      — А что насчёт других пациентов? — спросил Санчез у зашедшего в палату главврача. За те несколько часов, что Модди не было, он уже посмотрел в «окно», полежал на кровати, походил по комнате, поразглядывал стены, заметив, что те выполнены из разных блоков, попялился в щёлки двери в коридор. Но не услышал ни единого звука помимо хлюпанья швабры по каменному полу. Сейчас Жираф как раз прибирал коридор у палаты Санчеза.       — Других пациентов? В больнице несколько этажей, и я стараюсь размещать больных, — последнее слово сильно резануло слух, — вдали друг от друга, чтобы не мешать их уединению и помочь им поскорее восстановиться. Поешь, кстати, — Модди поставил на стол рядом с кроватью миску с супом и вновь покинул комнату, при выходе кивнув Жирафу. От внимания не ушло фамильярное обращение.       Уборщик придержал дверь и, жутко уставившись на Санчеза, шёпотом произнёс:       — Беги отсюда. Ты единственный пациент. Это место всех сводит с ума, — и, не проронив больше ни слова и не дождавшись ответа, Жираф захлопнул дверь, направившись к лестнице и спустившись на этаж ниже.       Свет мигнул несколько раз за минуту. Три коротких мигания, потом полминуты ничего не происходило. Снова три коротких мигания. Свет отключился.       Сквозь решётку пробивался свет заходящего солнца, и Санчез подошёл к ней, осматривая улицу Центра. Мимо как раз пролетали Секби и Джаст, неся шалкеры и одновременно настороженно глянув на потемневшее здание психбольницы.       Свет включился, но легче не стало: вновь прозвенел колокол.

***

      Уже два или три дня он находился здесь, пытаясь понять, есть ли путь наружу. Модди заходил к нему часто, даже очень, справлялся о самочувствии, уточнял, не было ли снова странных звуков. Не слышалась ли Санчезу музыка.       По телу пробежал холодок: стараясь не выдать накатывающий ужас, он ответил, что ничего более не слышал. В этот момент играл джаз. Самый отвратительный из всех, что Санчез когда-либо слышал. Следом включился непонятного формата фонк, невыносимой громкостью бивший по ушам. Видимо, что-то выдало Санчеза и заставило Модди подойти ближе, проницательно взирая на пациента.       — Вы в порядке? — врач сел на кровать рядом, беря руку Санчеза в свою и мягко гладя. Звуки прекратились. Вместе с ними ушла и головная боль. Санчез удивлённо вгляделся в глаза будто обеспокоенного Модди, отвечая:       — Да, доктор, — для большей правдоподобности он даже улыбнулся, — я в полном порядке. Только спится плохо — не привык к подушке, — как бы невзначай пожаловался Санчез.       — Не привыкли к подушке? Чего же раньше не сказали? — наверное, полуулыбка врача должна была выглядеть тепло, но Санчез увидел в ней лишь угрозу.       — Посчитал лишним беспокоить Вас по всяким мелочам, — учтиво ответил он, не сводя с Модди глаз, стараясь обнаружить хоть что-то в его мимике, что выдаст намерения врача, однако выражение лица напротив не менялось.       — О, даже не волнуйся. Не против, если мы на ты? Конечно, субординация важна, но мы друг другу не незнакомцы, — полуулыбка Модди стала чуть шире, у Санчеза возникло желание отстраниться, однако он лишь кивнул. — Хорошо. Мы здесь пока только вдвоём («Что бы это не значило», — подумалось ему), так что я вполне способен предоставить тебе первоклассное обслуживание.       «Ага, и повышенное внимание», — с лёгким недовольством добавил про себя Санчез, осознав, что с начала его срока здесь Модди заходит к нему едва ли не каждые три-четыре часа, оставаясь дольше, чем требуется для проверки состояния пациента.       Врач поднялся с кровати, отпуская руку Санчеза. Музыка с силой ударила по ушам, и он прикусил щёку изнутри, чтобы не выдать неприятные ощущения. Модди ещё раз оглядел его с ног до головы и покинул палату, тихо закрывая железную дверь.       Санчез упал на кровать, затыкая уши, но музыка не переставала звучать. Она была везде: снаружи, словно кто-то поставил несколько десятков, если не сотен, проигрывателей вокруг него, включив разные пластинки, внутри, будто исходя из глубин подсознания. Отвернувшись к серой стене, Санчез притянул колени к груди, накрыв голову подушкой и сдавив ей уши. Только знание, что никто, кроме него, больше не слышит никаких странных звуков, сдерживало от душераздирающего вопля, способного, наконец, перекрыть сводящую с ума музыкальную какофонию.       — А говоришь, что в порядке, — прорвался сквозь шум низкий голос врача, положившего руку на плечо Санчеза. Всё вокруг стихло. Он осторожно выбрался из-под подушки, недоумённо глядя на Модди. — Что? Принёс подушку потоньше. Если будет неудобно и на этой, сообщишь, — пожал плечами врач, меняя подушки местами одной рукой. Санчез почувствовал почти невесомое движение пальцев по собственному плечу. Его сжали напоследок, и со словами «Зови, если будет плохо» Модди покинул палату вновь. В пятый раз за сутки — Санчез ведёт счёт. Благо, уже скоро ночь.

***

      Он просыпается от кошмара. Музыка больше не слышна, да и колокол не звенел с позапрошлого дня. В здании больницы тишина и кромешная темнота. Санчез вымученно вздыхает, отворачиваясь от стены, и приоткрывает глаза. Лунный свет, проникающий сквозь прутья, распространяется от решётки до двери. Он ведёт взгляд в этом направлении. Сердце замирает. Силуэт.       Стараясь не выдать себя участившимся дыханием, Санчез пытается понять, кто именно стоит за железной дверью. Силуэт полностью одет в белое, лица почти не видно — его скрывают тёмные кудрявые волосы. Модди. Санчез на мгновение прикрывает глаза, чтобы не закричать. Всё это: частые посещения врача, странные шумы и этот ночной визит — всё это ненормально. «Здесь что-то не так. Здесь абсолютно всё не так», — набатом раздаётся в голове. Санчез не открывает глаза, прислушиваясь к окружению. Спустя несколько минут шелестит врачебный халат и тихо шаркают по каменному полу ноги. В ту ночь Санчез больше не засыпает, до рассвета пролежав с закрытыми глазами и сжатыми до боли в кулаки руками.

***

      Он подходит к зеркалу в пол, медленно поднимает глаза на отражение. Видит свои сальные после нескольких дней отсутствия душа волосы, усталые от недосыпа бежевые глаза, белую рубашку и такого же цвета штаны, что ему выдали в больнице.       Он вспоминает — в его палате не было зеркал. Оборачивается, оглядывая обстановку в помещении: всё те же кровать, столик, решётка, коврики и два фонаря. Бегут мурашки. Откуда здесь оно? Он возвращает взор к зеркалу и кричит от ужаса: вместо собственного отражения перед ним — врач в окровавленном халате, держащий грязный топор. Спокойно улыбающийся и свободной рукой манящий к себе.       Он пытается ущипнуть кожу на предплечье, но тело не слушается, а видение из зеркала с каждой секундой словно становится всё ближе.       — Вы в порядке, пациент Санчез? — тихо спрашивает Модди, перехватывая топор. — С Вами что-то не так. Следуйте за мной, — врач сквозь зеркало хватает Санчеза за руку, фантомно, неосязаемо, но вынуждает идти.       В его ушах раздаётся собственный крик «Нет!». Он загнанно дышит, поднявшись с постели и подойдя к решётке. Это был кошмар. Всего лишь кошмар.       Санчез начинает дрожать, когда до ушей доносится:       — Ты в порядке, Санчез? — Модди заходит в палату без стука, приближаясь к окну, вставая рядом. — Не спится? Снова неудобная подушка? — шутит врач, осматривая пациента.       — Да, — неуверенно произносит он, но, спохватившись, объясняется: — В смысле, нет, всё хорошо. Просто кошмар приснился, — инстинктивно Санчез делает шаг в противоположную от Модди сторону, вставая полубоком.       — Ты боишься меня? — высказал давнее предположение врач. — Почему?       В ответ послышался тяжёлый вздох и слова:       — С чего бы мне бояться Вас, доктор? — как можно более невозмутимо и неподозрительно отзывается Санчез. — Всем людям снятся кошмары, не так ли? Мне всего-навсего… нужно прийти в себя.       — Я тебе мешаю? И разве мы не на «ты»? — со стороны Модди он ощущает давление, уже почти привычное.       — Нет, Вы мне не мешаете, доктор, — не фамильярничая, говорит Санчез. — Однако, если это возможно, я бы хотел вновь лечь в кровать и попытаться уснуть. Мне проще делать это в одиночестве, — осторожно добавил он, то и дело поглядывая на врача.       — Как скажешь. Спокойной ночи, Санчез. Спокойной ночи без снов, — доброжелательно приподняв уголки губ, добавил Модди и удалился.

***

      Совершенно каждая деталь в этой больнице была ненормальной. Бесконечная система механизмов над жилыми помещениями? Да, именно нечто подобное Санчез ожидал увидеть этим утром.       По завершении первого за день врачебного обхода он, перебросившись с Модди парой слов о собственном состоянии, ощутил, как напряжение рядом с этим сомнительным собеседником только возрастает. Поэтому, приняв, наконец, до неприличия грязный душ, Санчез осознал окончательно: отсюда нужно бежать. Ведь в больнице лежат лишь больные, а он-то не больной, верно?       И вот, он здесь. Сбивает руки в кровь, стараясь расколотить блоки в стене, служащей перегородкой между палатами, и на потолке, надеясь, что поселили его на последнем этаже. Однако так казалось лишь на первый взгляд.       Санчез повнимательнее осмотрел механизмы над помещениями больницы, стараясь запечатлеть их в памяти и уже после разобраться, видел ли он что-то похожее раньше, по потолку перебрался к другой палате, из которой забрал две картины, чтобы перекрыть сделанный им проход, и быстро, стараясь не попасться на глаза уборщику, так некстати зашедшему на третий этаж, вернулся к себе.       — Не знал, что ты любитель живописи, — Санчез вздрогнул, услышав насмешливое замечание. Буквально секунду назад он вернулся из соседней палаты, забрав оттуда несколько ковриков. Вылазка позволила ему убедиться: в больнице других пациентов действительно нет. Модди глядел на него, сверкая глазами. — Ты покидал палату?       — Да, немного прошёлся по этажу. Это ведь не запрещено? — невинно поинтересовался Санчез. — Что до картин… Мне показалось, что будет не так уж и плохо забрать к себе одну. Тем более, что другие палаты, насколько мне известно, не используются.       — Нет, прогулки внутри помещения не запрещены. Главное — не злоупотребляй этим и не покидай больницу, пока тебя не выпишут, — спокойно ответил Модди, наконец отведя взгляд от пациента. — Обед будет через час, — уведомил врач и покинул палату. Санчез облегчённо выдохнул.

***

      Смех. Он окружает со всех сторон, хотя рядом нет ни единого человека. В пустоту Санчез спрашивает, смеются ли над ним, но устрашающий звук не замолкает. Стоя спиной к окну, он едва улавливает шелест элитр и тихий голос:       — Санчез? — пытается привлечь к себе внимание Секби, сквозь решётку коснувшись спины дёрнувшегося пациента. — Как ты здесь оказался?       В груди разливается тепло: впервые за долгие дни, проведённые здесь, его посетил нормальный, здоровый человек без жутких вопросов и нераскрытых намерений.       — Ха, разве эта история ещё не разнеслась по всему острову? — Санчез отрешённо покачал головой. — Ты поверишь, если я расскажу? — негромко уточняет он, настороженно всматриваясь в коридор через щели в двери, стараясь не пропустить любое лишнее движение. — Модди посадил меня сюда, когда я пытался сбежать от Ямакаси. Сначала казалось, что меня спасли, но после… он пришёл с медицинской картой с моим именем, понимаешь? — уязвлённо продолжил Санчез. — Я в первый же день слышал бьющий колокол. В округе нет ни одного колокола! — раздражённо прошипел он. — Потом видел кошмар, где меня явно собирались убить, и теперь… Ты слышишь это? — уши снова заложило от жуткого хохота.       — Слышу что? — недоумённо уточнил Секби.       — Не слышишь. Ёбаный смех, от которого у меня скоро голова к хуям взорвётся, — выплюнул Санчез. К его радости, он стоял затылком, и собеседник не мог видеть гримасу боли, застывшую на лице от громкого звука.       — Смех?.. — повторил Секби, озабоченно глядя на напряжённую спину Санчеза. — Ты… точно здоров?       — Да, блять, я здоров! — сказано с обидой. — Это всё он, точно он…       — Кто «он»?       — Посторонним запрещено посещать пациентов. В особенности без предупреждения руководства больницы, — за окном послышался другой голос, низкий и угрожающий, похожий на рык. — Что ты забыл здесь, Секби?

***

      Ему точно заговаривают зубы. Секби понимает это по теперь спокойному и даже приветливому тону Модди и по испуганному взгляду Санчеза, развернувшегося лицом и широко раскрытыми глазами глядящего на него через прутья палатной решётки.       Секби, надеясь не навлечь на себя гнев врача, аккуратно оправдался, что понятия не имел о правилах для посетителей, будто бы это не было логично, что пролетал случайно и решил буквально на секунду остановиться у окна палаты Санчеза, что не имел целью как-то навредить ему… Секби искусно ссал Модди в уши минут пять или десять, но лицо того, несмотря на маску доброжелательности, более доверительным не становилось. Врач умело отбивал любые отговорки и отвечал на вопросы о Санчезе так, словно отрепетировал слова: «У пациента отличные условия проживания, он ни в чём не нуждается», «Я делаю всё, чтобы пациент поскорее выздоровел», «Нет, пациенту действительно потребовалась медицинская помощь, и я оказал её, незамедлительно доставив сюда и назначив лечение».       На последних словах Санчез и вовсе прыснул, говоря: «Лечение? С таким успехом я бы мог лечиться и на базе Ямакаси». Модди недовольно посмотрел на него, однако, смерив Секби предупреждающим взглядом, ненадолго отлетел к другому зданию, куда его срочно позвал Жираф.       — Нужно, чтобы ты как-то попал в эту палату, — быстро произносит Санчез, наблюдая за Модди, находящимся не на таком уж и большом расстоянии. — Я не понимаю, что тут происходит. Это место… странное.       — И как ты предлагаешь мне сделать это? Самовольно вписаться в ряды «шизиков»? — нервно смеётся Секби, заметно настораживаясь. — В чём проблема? Док сказал, что у тебя здесь вполне недурные условия проживания.       — Недурные? — возмутился Санчез, с прищуром вглядываясь в лицо собеседника. — Мне не выпускали в туалет два дня, кормят через раз. Я стараюсь без необходимости не подходить к двери, чтобы не чувствовать запах дерьма, которое разносит этот странный уборщик, то и дело переодевающийся из формы в клоунский костюм, — со злостью продолжал он. — Мне нужно как-то сбежать отсюда, Секби. Ты поможешь мне? — с нескрываемой надеждой спрашивает Санчез, но их прерывает вернувшийся Модди:       — Я думал, ты уже ушёл, Секби. Тебе, полагаю, уже пора, — очень явно намекнул на нежелательное присутствие посторонних врач.       Он в последний раз посмотрел на Санчеза, в глазах которого читалась смесь страха, угасающей веры в спасение и слабой, лишь начавшей загораться ненависти. Секби не знал, к Модди, к нему самому или к кому-то или чему-то ещё.       — Конечно. Приношу извинения за беспокойство, доктор, — и, попрощавшись, он напоследок незаметно кивнул Санчезу, раскрывая элитры и поскорее покидая неприятное местечко.

***

      Очевидно, ему никто не верил. Ему не верил ни Алфёдов, ни Альцест, ни Джаст, ни, разумеется, кто-то из Ямакаси, успешно вернувших кусты, ни кто бы то ни было ещё, хоть раз зашедший в психбольницу в качестве гостя. От отчаяния Санчез пытался дать понять им всем, что здесь происходит нечто ненормальное, что ему срочно нужно сбежать отсюда, что требуется помощь. Модди каждый раз приходил «вовремя» и уводил посетителей от двери его палаты, недовольным взглядом приковывая пациента к месту. Однажды, кажется, врач вышел из себя окончательно:       — Пациентам не следует лишний раз говорить с посторонними, мистер Душенька, — Модди возник из-за спины гостя, положив руку тому на плечо и развернув к себе, — это может негативно повлиять на их и так нестабильное состояние. Не сочтите за грубость, но Вам уже пора. Сейчас пришло время для обхода.       Душенька, будучи человеком вовсе не конфликтным, кивнул и попрощался, пока Санчез, наблюдая его удаляющейся спиной, чувствовал, как панически бьётся собственное сердце.       Он отошёл от двери к противоположной стене, вжавшись в оконные решётки, когда Модди, выглядя достаточно свирепо, ворвался в палату, хлопнув дверью так, что всё вокруг пошатнулось. Вцепившись в ворот больничной одежды и встав к пациенту вплотную, чувствуя его загнанное дыхание, врач удивительно тихо прошипел:       — Тебя, кажется, не устраивают условия проживания, Санчез? — сказано угрожающе. За спиной Модди Санчез углядел убирающего Жирафа, что, завидев их, ретировался на другой этаж. — И отчего же ты сообщаешь об этом кому угодно, а не мне? Разве я не говорил, что тебе должно говорить мне о любых неурядицах, связанных с нахождением в больнице и лечением? — рука на воротнике сжалась сильнее, и Санчез постепенно начал задыхаться. — Я очень не люблю, когда кто-то подрывает авторитет того, что было мной создано. Мне казалось, что ты в курсе, — глаза Модди загорелись нездоровым пламенем. Санчезу стало нечем дышать.       — Пожалуйста, — прохрипел он, опуская глаза на руку Модди. — Отпустите.       Взгляд врача во мгновение прояснился, а поведение кардинально изменилось. Модди осторожно обнял Санчеза и посадил на кровать, находившуюся в паре шагов от окна, опустившись перед ним на колени и продолжая держать сотрясающееся от едва ли не всхлипов тело в собственных руках:       — Прости… Прости меня, Санчез, — он виновато посмотрел на пациента. — Я не должен был выходить из себя и срывать на тебе злость. Вероятно, я подорвал твоё и так шаткое доверие ко мне. Возможно ли… как-то загладить произошедшее?       В речи Модди Санчез начинал уже достаточно легко различать искусную манипуляцию. И, раз ему не под силу выбрать отсюда самостоятельно, необходимо воспользоваться положением и обернуть ситуацию себе на пользу:       — Я… — негромко заговорил он, откашлявшись и проведя рукой по своему горлу. — Не уверен, что могу просить об этом, учитывая Ваши запреты, доктор, но… Возможно ли мне встретиться с кем-то из моих друзей, находясь в стенах больницы? Я не стану говорить ничего плохого о Вас или о лечении, — Санчез сглотнул, с каким-то иррациональным чувством ощущая тепло рук Модди на теле. Единственное человеческое тепло, что он получил за последние дни. — Просто… Я действительно нуждаюсь в коммуникации с кем-то, кажется, это может пойти мне на пользу.       — «Друзей»? — задумчиво повторил Модди, встречаясь проницательным взглядом с глазами Санчеза, пытаясь понять, где именно его обманывают. В самом факте лжи врач не сомневался. — С кем, например, ты хотел бы поговорить?       — Если будет позволено, то с Секби, — вспоминая тот многозначительный кивок, ответил Санчез, немного улыбнувшись. Модди отвёл глаза, и лицо его резко погрустнело. Искать причины столь резкой смены настроения собеседника Санчез лишний раз не стал. Как-никак, врач здесь не он.       — Хорошо. Я свяжусь с Секби, и, если он пожелает, я разрешу вам поговорить, — Модди поднялся, сверху оглядывая пациента и замечая след от стянутой им рубашки на шее. Словно неподконтрольный себе, Модди коснулся следа и резко одёрнул руку. — Зови, если будет плохо, — привычно добавил врач напоследок и вышел из палаты, оставляя Санчеза со странным чувством в груди.

***

      И хотя Секби позволили поговорить с Санчезом через внешнюю решётку, стоя на ненадёжном оконном отливе и покрепче держа фейерверки, чтобы суметь улететь на элитрах, он всё равно пришёл.       — Как долго тебе сказали находиться здесь? — осторожно уточнил. Санчез одним своим видом дал понять, что вопросы, касающиеся больницы, лучше не задавать, поскольку глаза и уши у главврача могут быть везде. Чего только стоил Жираф, бесцельно ошивающийся у палаты не первый час. Или Альцест, на днях выдавший Модди новые модели камер с микрофоном, одна из которых уже стояла в коридоре третьего этажа. Опасно близко к палате Санчеза.       — До выздоровления, — прошептал он в ответ, боязливо оглядываясь. — Не уверен, что он под этим подразумевает.       — Ты до сих пор слышишь те странные звуки? — с ноткой обеспокоенности уточнил Секби, так, что на секунду Санчезу показалось, что тот ему верит.       — Нет, после… — он запнулся, неуверенный, стоит ли упоминать о тех объятиях врача и о том, как до этого Санчеза чуть не придушили.       — После?.. — настороженно повторил Секби, прищурившись. — Что-то произошло? Он причинил тебе вред? — его пальцы осторожно легли на дрожащие руки пациента, застывшие на железных прутьях.       — Чувствую себя в хреновом звонке в службу спасения, — попытался отшутиться Санчез, но эффект его слова оказали обратный: Секби подобрался к решётке ближе, просунув руки сквозь них и привлекая его ближе. Забавно, никакой опасности Санчез не ощутил.       Раздался тяжёлый стук в дверь. Завидев за спиной Санчеза главврача, Секби отпрянул от него, стараясь сделать как можно менее испуганный вид. Поняв, что их диалог завершён, Санчез прошептал:       — Если я не вернусь, помни меня, — в тот же момент его сдвинул вбок Модди, произнеся:       — Время вышло, пациенту пора отдыхать, — сказано жёстко и окончательно. Секби попытался поспорить, однако его не совсем уверенное «Но…» было прервано раздражённым взором врача. Пришлось экстренно раскрывать элитры и улетать восвояси. Оказаться среди постояльцев «психушки» Секби точно желанием не горел.       — Вы ведь сказали, что я могу поговорить с ним около сорока минут до обхода, но прошло лишь двадцать, — мягко намекнул на невыполнение обещания Санчез, что, кажется, сделал зря.       — Посетители не должны приближаться к пациентам, ведь могут им навредить. Секби нарушил это правило, и я был вынужден вмешаться, — безапелляционно ответил Модди и быстро покинул палату, не оглядываясь на пациента. Трижды прозвенел колокол. Зазвучал смех. Санчез осел на пол, запрокинув голову на подоконник, так и уснув.       В тот день врач больше не заходил.

***

      — Я, конечно, редко вижу психически нездоровых людей, — возмущался Секби, благо, в прекрасно звукоизолированном здании ГНДР, — кроме Алфёдова, очевидно, — добавил он под странно грустный смешок Джаста и продолжил, — но я уверен, что они выглядят не так! Санчез много хуйни натворил, однако сажать его в психушку ни за что ни про что!.. Возмутительно! — злясь, Секби начинал говорить едва ли не быстрее Пугода, отсутствующего уже на очередном собрании организации и словно незаинтересованного в происходящем на острове. Где-то даже прошёл слушок, что он нашёл способ сбежать и находился в параллельном мире, но, поскольку его пустили Ямакаси, никто в это особо не верил. — Я уже в который раз просто пытаюсь с ним поговорить, но стоит только подойти ближе, чтобы не упасть с этого сраного отлива, — причинно-следственная связь была не совсем такая, но друзьям знать об этом не обязательно, — как из ниоткуда возникает главврач и прерывает диалог. Да и Санчез выглядит пиздецки зашуганным, — высказал свои опасения он.       — Может, просто-напросто лечение проходит, как надо? — вставил шутку Хаос, на которого синхронно недовольно зыркнули Секби и Барси. Пришлось умолкнуть.       — И что ты предлагаешь? — уточнил последний: из всех людей на острове его судьба Санчеза волновала, кажется, сильнее всего. По крайней мере, до недавнего времени.       — Вытащить его оттуда любыми способами! Чувак без иронии слышит колокола какие-то, смех, музыку непонятную, — плана по освобождению пациента Секби, конечно, не имел, но попробовать же стоит, не так ли?       — Обычно людей с такими симптомами наоборот «туда» отправляют, — философски произнёс Нео. — Что? — встретился он взглядом с Барси. — Зачем нам спасать Санчеза, если он больше не является частью организации? Не помню, чтобы в расшифровке ГНДР имелось слово «волонтёрская» или «благотворительная», — скептически закончил он, всё-таки проиграв в гляделки.       — Я не предлагаю выступать от лица организации, Нео. Не хочешь — не участвуй, никто никого принуждать не будет. Но я обеспокоен происходящим, и, если никто из вас не согласится помочь мне, я проверну эту авантюру самостоятельно, — отрезал Секби, практически отчаянно смотря на других участников объединения, всё же рассчитывая найти поддержку хоть у кого-то.       — Я пас, — Хаос вышел из-за стола и покинул здание для собраний. Следом за ним вышел и Джаст, что-то сказав об Алфёдове и «собственной войне». На удивление, дольше остался Нео, произнёсший:       — Я сделаю, что смогу, но обещать ничего не стану. Полагаю, вы справитесь и без меня, — он кивнул Барси и Секби, оставляя их наедине с тревожными мыслями о психбольнице и неадекватном и несертифицированном…       — Подожди, а у Модди-то лицензия на лечение имеется? — резко осознал одну из множества странностей Барси.       — Где бы он, по-твоему, её взял? — покачал головой Секби. — В патентном бюро БЛСа? Проще самому себе выписать, — хмыкнул он.       — В таком случае все манипуляции, который он производит над Санчезом, нелегитимны. Соответственно, я не вижу ни одной причины ему оставаться там, если всё, что ты рассказал, — правда, — Барси, судя по всему, уже находился на низком старте, готовый сию же секунду спасать друга.       — Ага, — поджал губы Секби и осадил собеседника: — Как и у Модди не будет причин оставлять нас в живых, если кто-то снова без спросу влезет на «его территорию». Он на меня так посмотрел в тот раз, что кипятком обдать было бы милосерднее. Складывается впечатление, что у «доктора», — Секби изобразил пальцами кавычки, — личные притязания на пациента. И мне это ой как не нравится, — перед глазами всё ещё стоял Санчез, находившийся так близко, но отделённый от свободы решёткой и давлением врача. — У него даже вещей никаких нет, а передать их не удалось: всё время кто-то из персонала неподалёку находился. Санчез просил принести хотя бы книгу с пером, хотел передать какое-то послание, но тогда внезапно вернулся Модди и оборвал наш разговор, — недовольно поделился Секби.       — Нам нужно действовать. Я не хочу потерять его, — печаль проскользнула в голосе Барси. — Каким бы он ни был, что бы ни делал и кого бы ни поддерживал, он мой друг.       — Очень мило, — закатил глаза Секби, хотя, впрочем, с собеседником был согласен — бедолагу-недопациента следовало бы вызволить. — И что ты предлагаешь?

***

      Наверное, судьба, «они» или Невидимка благоволили двум нерадивым спасителям, ведь весьма удачно на остров опустилась ночь. В палате Санчеза не горел свет, но что-то подсказывало Секби, что тот не спит (тяжеловато, наверное, уснуть, когда всё время что-то слышится или чудится). На элитрах они с Барси, предварительно внимательно оглядев внешнюю часть больницы и не обнаружив никаких наружных камер, подлетели к оконному отливу, неслышно присев у окна. Им едва было видно, что происходит внутри. На пробу Барси прошептал имя друга, и тот, на удивление, тихо сполз с постели и на корточках, так, чтобы не было заметно через щели в двери, подобрался к окну:       — Что вы здесь забыли? Уходите! — шёпотом, обеспокоенно и даже настороженно сказал Санчез, не веря, что кто-то пришёл ему помочь.       — Обойдёшься, — усмехнулся Секби, переглянувшись с Барси, — только с тобой.       — Нет, — прошипел Санчез, — он найдёт меня и вернёт сюда, а вас… вас… Секби! — воскликнул он, напугано глядя куда-то за спину названого.       Вновь зашелестели элитры. Секби бросил быстрый взгляд на Барси, надеясь, что тот раскрыл их по ошибке, но встретил ошарашенный взгляд, а после охнул: сзади кто-то всадил меч ему в живот, пронзив насквозь, а затем резко выдернув из тела. Рядом засуетился Барси в попытках оторвать палатную решётку, что даже удалось ему, но Санчез немо застыл у окна, не в силах сдвинуться с места.       Модди столкнул обоих ночных гостей с отлива и приземлился на их месте, неотрывно глядя на пациента. Спустя считанные секунды раздалось два гулких удара доспехов о камень. Санчез прикрыл рот рукой, пятясь от окна и от врача, перелезшего внутрь и ловким движением поставившего решётки обратно. Где-то, будто очень далеко, вскрикнул Барси, но голову Санчеза заполонил звон колокола и смех. Смех, от которого кровь стыла в жилах. Надрывный, абсолютно невесёлый, лающий, почти плачущий. За окном пронеслась фигура на элитрах, которую Санчез мельком заметил за Модди, всё сильнее сокращавшему расстояние между ними. Он вжался в стену, в панике отдавая себе отчёт о том, что больше бежать некуда, дверь не открывается изнутри, а бить врача в столь патовой ситуации — сродни самоубийству. Готовясь к худшему, Санчез отчаянно вгляделся в глаза Модди. Тот остановился в шаге от дрожащего пациента и, положив руку тому на плечо, ровно сказал:       — Я не стану причинять тебе вред, Санчез. Моя забота лишь в том, чтобы ты оставался здесь и приходил в себя. Чтобы ты выздоровел, — рука сместилась выше, на щеку пациента, осторожно гладя, стараясь успокоить. Санчез тихо выдохнул, прикрывая глаза и позволяя Модди убрать ладонь ото рта. — Давай, вдох-выдох, — Санчез пытался дышать, но страх не отступал: только что из-за этого человека пострадали невинные. Из-за того, кто сейчас обнимал его, умер Секби. Санчез сам видел, как того проткнули незеритовым мечом, слышал, как тот захрипел и безжизненно полетел вниз. Слышал, как ударилась о землю броня. После такого не выживают, если вовремя не оказать помощь, а сделать это ночью, когда большинство людей спит, вдали от баз, не имея никаких подходящих ресурсов, невозможно. К тому же, Барси отчего-то улетел раньше и не забрал тело товарища.       Секби мёртв. Санчез осознавал это, стоя в тёплых объятиях Модди и продолжая трястись. Голова продолжала раскалываться от окружающего шума, не проходящего несмотря на близость врача.       — Тебе лучше? — поинтересовался тот, немного отстраняясь. — Прости, наверное, я… не должен был делать… всё это. В смысле… — по неизвестной причине врач выглядел непривычно неуверенно и говорил быстрее, чем всегда, — обнимать тебя. Тебе пора спать, — Модди подвёл безвольного Санчеза к кровати и опустил на неё. — Ты… — пациент поднял пустой взгляд на говорящего. — Мне остаться? Быть может, тебе нужно выговориться? Что-то не так?       — «Не так»? — озлобленно передразнил Санчез, вставая с постели и с силой отталкивая удивлённого врача. — Ты убийца! За что ты сделал это с ними? — находясь на грани истерики, Санчез думал лишь об одном: под подушкой у него находилась стрела, найденная не так давно на полу этажа, и, если понадобится, эту стрелу он всадит врачу между глаз, дополнительно провернув.       — Убийца? — Модди поднял брови, а после расплылся в улыбке. — Поверь, я не нанёс им никакого вреда. Ты же видел — Барси улетел с Секби на руках почти сразу, как я отвлёкся. Что же ты… — врач взял руки Санчеза в свои. — Я бы не стал. Моей единственной задачей было только прогнать их, и я сделал всё, что для этого необходимо. Твои друзья живы, и ты обязательно увидишься с ними, когда выздоровеешь, — Модди сжал руки пациента и отпустил, обводя его фигуру спокойным взором. — Всё будет хорошо, Санчез. Ты вылечишься, и всё будет хорошо, — добрый тон врача смутил пациента, но тот не стал подавать виду, дождавшись, пока Модди уйдёт, и лишь тогда дав волю эмоциям.       Колокольный звон не утихал всё это время. Бессильно он закрыл уши руками, зная, что это не поможет, и осел на ледяной каменный пол, покачиваясь. Санчез пытался спать, пытался бодрствовать, пытался лежать, пытался ходить, перемещать коврики, разглядывать картину, но не подходить к окну, не выглядывать в него, не видеть алой лужи под ним и возможный труп. Но перед глазами продолжала стоять та сцена. Меч в животе, остриё которого виделось сквозь разорванную ткань, поломанные элитры, растекающаяся кровь из раны, зияющая дыра в теле Секби, его осоловелый взгляд, вскрик, принадлежавший, наверное, самому Санчезу. И отсутствующий взор Модди, скинувшего сначала Барси, а после Секби.       В ближайшее время о сне Санчез может только мечтать.

***

      Он забирался под кровать, прятался за столиком, накрывался коврами, пытался перебежать в соседнюю палату, залезть на потолок, чтобы закрыть камеру, через которую, он уверен, врач пристально наблюдал, как наблюдал через дверь по ночам, как наблюдал, стоя прямо перед ним, вплотную, из раза в раз касаясь, обнимая, гладя по плечу или по щеке, убеждая, что всё будет в порядке, что сейчас он болен, но что ему помогут выздороветь. Санчез бесчисленное количество раз пожалел, когда ответил на вопрос Модди о недостатке увлечений «Я хочу физического удовольствия». С тех пор врач буквально не отставал от него ни на секунду, занимая пациента то рыбалкой в корыте, то бессмысленным и беспощадным наблюдением за наполнением котла водой, стекающей со сталактитов, то развлекая его разговорами о самочувствии и касаясь-касаясь-касаясь. Фантомное тепло Санчез ощущал всё время, даже во сне, не понимая, почему Модди делает это, однако осознавая, что врачи с пациентами себя так не ведут. И скрыться от вызывающего тошноту внимания не получалось: Модди находил его везде, в каждой точке палаты, в любом помещении психбольницы, где угодно. И каждый раз спрашивал: «Всё в порядке? Ты боишься меня?». Однажды после подобного Санчеза стошнило в набитое экскрементами ведро уборщика, смотревшего на него в тот момент с жалостью и державшего его нерасчёсанные, поблёкшие, немытые волосы.       — Ты… — Санчез заранее знал, о чём спросит Жираф, и прервал:       — Заткнись. Нет, я не в порядке, да, мне нехорошо, и, нет, я не хочу, чтобы ты сообщил об этом своему дружку-доктору, — с каждым днём, проведённым здесь, Санчез замечал, что злится всё чаще и всё сильнее, срывается на любого, кого встретит, со всё большим остервенением. Уборщик только покачал головой на резкие слова и, подняв ведро с помоями и разлив часть содержимого на пол, прямо перед пациентом, ушёл. Санчез закрыл глаза и нос и наощупь добрался до палаты, надеясь, что не вступил в мерзкую лужу.

***

      Вероятно, он окончательно сошёл с ума. Сухие и грубые губы накрывают его собственные, и у него нет ни единого объяснения происходящему.       Как и всегда, Модди проводил вечерний «обход», рассчитанный на единственную занятую палату, справлялся о его самочувствии, даже пару раз относительно смешно, насколько это было возможно в сложившейся ситуации, пошутил. Их диалог незаметно для Санчеза перетёк с тем больничных на обыденные, Модди даже поделился «новостями со свободы», рассказал о недавно упавшем метеорите, об «охоте за головами» Алфёдова, о новых разногласиях ГНДР с другими жителями основного острова. Санчез внимал, надеясь, что, случайно или нет, в речи врача проскользнёт одно, вполне конкретное, имя, но разочаровался, не услышав сочетание случайно подкинутых разумом букв «с», «е», «к», «б», «и». Абсолютно ничего. Ни о похоронах (Санчез был отчего-то уверен — если худшее всё же случилось, кто-то должен был с почестями проводить погибшего), ни о (Санчез осознавал — это невозможно) возвращении, н-и-ч-е-г-о. В его груди с того дня зияла пустота, никто «из внешнего мира» более не допускался даже на расстояние выстрела, никто не смог бы разубедить его в том, что он, Санчез, единоличный виновник случившегося.       Временами возникали мысли о том, что Модди делает это специально: внутри не осталось и капли веры в его благие намерения и разумные методы лечения. Если врач желал свести Санчеза с ума, у него отлично получалось. С той ужасающей ночи пациент не видел никого, кроме уборщика и самого Модди, даже проходящих мимо. Создавалось впечатление, что остров за пределами психбольницы вымер и не осталось ни единой души, сумевшей бы вызволить Санчеза.       Он почти не помнит, какой была жизнь до попадания на остров, но с того момента, как ему довелось здесь оказаться, не было ни единого случая, когда Санчез подпускал кого-то настолько близко. Шероховатые, тёплые, тяжёлые, давящие руки Модди легли на щёки, не давая и тени шанса отстраниться. Под напором чужих губ Санчез приоткрыл собственные, уже готовясь ощутить во рту влажный язык, но почувствовал только, как ему протолкнули что-то кислое, быстро растворяющееся и по вкусу напоминающее зелье, название которого пациент вспомнить оказался не в силах. В то же мгновение Модди отстранился, укладывая Санчеза на кровать и накрывая. Тело пациента сковало. Врач приблизился, шепча на ухо: «Спи».       Наутро Санчез не помнил, как уснул. В голове звенел колокол: долгий звон, три коротких, пауза, одиночный короткий, пауза, два долгих, одиночный короткий, пауза, два коротких.

***

      Возможность поговорить с Барси стала глотком свежего воздуха. Санчез уже почти свыкся с одиночеством, с «прятками», с неотрывным вниманием Модди, с привкусом кислоты на языке по утрам, взявшимся невесть откуда, однако новая надежда на спасение загорелась пламенем в груди. Санчез желал о стольком расспросить друга, так много узнать, что был несказанно рад, получив разрешение поговорить с ним лично, без присутствия неугомонного врача.       — Секби в порядке? — бесцеремонно и безо всякого приветствия налетел Санчез на Барси, стоило только двери закрыться за Модди. То был первый вопрос, возникший в его взбудораженном разуме и не отпускавший долгие дни.       — И тебе привет, — Барси неловко поджал губы, по приглашению друга усаживаясь на больничную койку. В психушке стояла отвратительная вонь, и возникало вполне справедливое желание поскорее отсюда уйти. — Он… — правды ради, Барси видел Секби последний раз в ту же ночь, что и Санчез: пропавший так и не вернулся ни на Грибной остров, его не видели на собственной базе или дома у соседа, Обсидиана, о его местоположении не были в курсе ни Пугод, ни Хаос, ни даже Джаст, с которым последние дни Секби стал почти неразлучен.       Их взгляды встретились, и только по глазам друга Санчез понял, что ответа лучше не ждать, поспешив перевести тему:       — Как тебя пустили сюда после того, что вы пытались провернуть? Ни у кого не возникло и мысли, что ты поможешь мне улизнуть? — Санчез надеялся, что Барси заявился не просто так и имел некоторый план. Пришлось снова спуститься с небес на землю, когда последовал ответ:       — Твой, — резануло слух, — лечащий, — пациент закатил глаза, — врач забрал у меня все вещи буквально в дверях и вполне доходчиво объяснил, что я не должен даже пытаться «мешать ходу лечения». А ты, вижу, уже прямо-таки поправляешься, — хмыкнул Барси. — Тебе хоть из палаты выходить можно? А то тут душновато, если честно.       — Да, помнится, никто не запрещал, — Санчез взял из рук друга кнопку для двери, выданную, очевидно, Модди, вставил на место и попытался нажать, чтобы активировать механизм, но тот не сдвинулся. В тишине пациент простоял с секунду, попробовал ещё раз и ещё, удивлённо оглянувшись, попытался открыть дверь вручную: ничего не выходило. Когда простым движением её распахнул Барси, Санчез впал в ступор:       — Какого хуя?       — Тебя здесь так плохо кормят, что растерял все силы? — усмехнулся Барси, но взгляд его стал куда более беспокойным. Вернув кнопку, он пропустил Санчеза вперёд, прикрывая дверь. Стоило Барси вновь развернуться к другу, как ему открылась картина совершенно безрадостная: тот, схватившись за голову, нервно шептал: «Хватит, уйдите! Пожалуйста!» С каждой секундой голос его становился всё громче, всё надрывнее. Барси развернул Санчеза к себе, заставляя посмотреть в глаза. — Что случилось? Эй, ты слышишь меня? — становилось нешуточно страшно. Санчез по собственной воле зажал себе рот рукой, очевидно, чтобы не привлекать лишнее внимание, глаза его были распахнуты и неконтролируемо слезились, он быстро и тяжело дышал и трясся. А после взвыл, сдавливая ладонью лицо сильнее. Барси никогда не слышал ничего подобного. Звуки предсмертной агонии.       Звон колокола. Короткий. Барси начал судорожно оглядываться по сторонам и в тот же момент услышал хриплый голос Санчеза, сплюнувшего вязкую слюну:       — Теперь ты понимаешь, о чём я? — тон серый, неэмоциональный.       Барси встрепенулся, и колокольный звон пропал. Ещё раз посмотрел на пациента и уязвлённо произнёс:       — Думаю, лечение должно пойти тебе на пользу, — их взгляды встретились, и Барси на секунду почувствовал себя виновато. Надо будет узнать, не пустил ли кто по радио в Центре церковную волну.       — Я говорю ему абсолютно то же самое, — тихо вторил появившийся очень некстати главврач. Модди приблизился к Санчезу, помогая ему подняться и забрасывая чужую руку себе на плечо. — Не хотел бы огорчать Вас, дорогой посетитель, но время «свидания» вышло. Вещи Вам отдаст уборщик на входе. Передавайте своим друзьям «привет», — по спине прошли мурашки. Барси отчётливо понимал, о ком конкретно идёт речь.       На входе ему показалось, что в очередной раз зазвенел колокол. Обернулся: Жираф, подойдя с вещами Барси, поставил рядом пустое ведро, звук которого усилило эхо пустующих коридоров психушки.

***

      Покинуть камеру не получалось. Санчезу удалось найти пару-тройку отмычек, кнопок, рычагов в соседних помещениях и на других этажах, когда выходить-таки получалось. Моментами казалось, что перемещаться в палату, куда ещё давно был сделан проход, безопаснее, пока однажды он не встретился там с Модди, ловко скрутившим его и вернувшим обратно. После Санчез столь рискованно не действовал.       Его выпускали из палаты единожды в день на полчаса-час для принятия ванных процедур, пищу приносили и ставили на столик у входа. В попытках получить возможность выходить, по крайней мере, три раза в день в сумме, чтобы посещать туалет, Санчез чуть не лишился единственного. Мочиться приходилось когда попало, как попало и даже где попало, что вызывало отвращение. Благо, когда Модди в психбольнице не было, уборщик осторожно выпускал пациента и сопровождал до самого туалета с наказом «возвращаться поскорее». К несчастью, случалось такое не чаще двух-трёх раз в неделю, обычно — на выходных. День недели Санчез начал определять, зачёркивая по шесть чёрточек, каждую из которых он выцарапывал на стене. Сейчас таковых было двадцать три: двадцать прямых и три — наискосок. Казалось, ничего не могло быть хуже мерзкого варева, приносимого в мисках, смрада внутри палаты, который Санчез старался тщательно игнорировать и который главврач, кажется, не замечал, заявляясь раз по пять на день и всё время о чём-то увлечённо расспрашивая, и звука капающей воды, набирающейся в котлы уже, вероятно, не первую неделю.       Из круговорота безумия, сопровождавшегося почти привычными колоколом, смехом и музыкой, вырывали разве что редкие новости о происходящем снаружи, получаемые от Модди или Жирафа, кажется, потеплевшего в его отношении, и голоса других жителей острова, редко, но метко заходивших в психбольницу, чтобы побеседовать с врачом, но никогда не поднимавшихся выше первого этажа. Однажды или дважды слышался Барси, но Санчез искренне надеялся, что ему казалось.       А после стало хуже. Казалось, совершенно всё было против его выхода из палаты. Стоило только на шаг отойти от железной двери, любезно открытой уборщиком, поскольку самостоятельно сделать это с тех пор так и не вышло, к горлу подступала тошнота. Дышать становилось труднее из-за вязкой слюны, застревавшей в горле, на тело накатывала слабость, желудок резко опустевал и голова болела так же, как от колоколов, смеха или музыки. Дважды за день его рвало прямо на пол, но из желудка выходила вовсе не еда, уже давно переваренная, а желчь, обжигающая пищевод и заставлявшая садить рот.       Когда через сутки к прочему добавилось головокружение от недостатка сил (даже по возвращении в палату Санчез долго не мог прийти в себя) и начало темнеть перед глазами, он, после очередного врачебного обхода, беспомощно осел на каменный пол, спиной опершись на ледяную стену и безвольно распластав конечности. Не хотелось и не получалось ничего: ни двигаться, ни стоять, ни сидеть, ни лежать, ни говорить, ни даже дышать. Перманентные тошнота и дрожь по телу брали над ним контроль. Санчез откинул голову на низкий подоконник и прикрыл глаза, на жалкие десять или пятнадцать минут уйдя в беспокойную дрёму. Перед глазами стояли неясные силуэты, повсюду звучал непрекращающийся смех, били колокола, люди танцевали под несообразную композицию. Дурной сон разорвал тихий голос:       — Санчез, — его трясла сзади за плечо холодная рука. Повеяло зимой. Наконец, он понял, кто к нему пришёл.       В свете луны Алфёдов смотрелся как никогда гармонично, его чуть вьющиеся волосы, словно в действительности сотканные из снега, поблёскивали, а кожа казалась бледнее. Он и предположить не мог, насколько мило было его лицо сейчас человеку, оставшемуся запертым в четырёх стенах. Перевернувшись, Санчез на коленях подполз к окну, опустив рядом руки и положив голову на них: держать её сил уже не было. Надломленным, на грани слышимости голосом спросил:       — Зачем ты здесь? Лучше уходи, — он бы не пережил, если бы ещё кто-то погиб, пытаясь вызволить его отсюда.       — Признаться, — собеседник замялся и перевёл тему. — Ты выглядишь ещё хуже, чем он говорил, хотя прошло каких-то десять дней.       Санчез хмыкнул, но, осознав слова Алфёдова, с недоумением уточнил:       — Кто «он»? Ты виделся с Барси? Разве вы не враждуете? — разум подкидывал ещё один вариант, но Санчез быстро отмёл его: ничто не способно воскресить почившего, кроме тотема бессмертия, обязательно удерживаемого рядом.       — Ты поймёшь… — неловко попытался объясниться Алфёдов, которого в ту же секунду перебили раздражённой тирадой:       — Когда «пойму»? — прошипел Санчез. — Сегодня? Завтра? Через два? Три? Четыре дня? Неделю? Год? Я сижу тут почти ёбаный месяц и скоро превращусь в островного сумасшедшего, который при первой же возможности спрыгнет с крыши психушки и о котором после кончины будут слагать страшилки, чтобы приводить в ужас новичков. Когда и что я пойму, Алфёдов? — страх спугнуть единственного человека, пришедшего к нему спустя долгие дни одиночества, не сумел одолеть желание выплеснуть накопленный негатив. — Я уже не ощущаю себя собой, Алфёдов, я не чувствую реальности. Я даже не могу быть уверен, что происходящее — не сон и что вскоре Модди не разбудит меня очередными расспросами и не поведёт в комнату с котлами, где меня будет рвать на пол и на стены от недуга, так странно возникающего лишь в моменты, когда я покидаю палату. Я не понимаю, настоящий ли я, или это место изменило меня окончательно, — горло сдавило от паники. Думать об этом было проще, чем произносить вслух. Санчез бессильной массой стёк по стене и лёг на пол, подложив под голову руки.       — Ты настоящий, Санчез. куда более реальный, чем все они, — шепчет Алфёдов сквозь прутья решётки. — Ты существуешь, Санчез. И ты обязательно выберешься отсюда.       — Ты поможешь мне? — Санчез вновь подползает ближе, хватаясь за железные прутья. Слышит тяжёлые шаги по третьему этажу. Поднимает глаза на Алфёдова: тот смотрит долго, виновато, опускает взгляд. Санчез отворачивается, чувствуя, как что-то сжимает его горло, не давая закричать от досады, и слышит шорох открывающихся элитр и свист разрываемого ими воздуха. Снова ложится на пол, обнимая руками ноги. Шёпотом перебирает имена: «Алфёдов, Секби, Барси, Алфёдов, Секби, Барси, Алфёдов, Барси, Секби… Секби… Сек-би».       Он ненавидел себя за то, что не сказал тогда ему уходить, что не проигнорировал, что позволил Модди добраться до него и убить. «Убить, убить, убить», — шептал под нос Санчез, не сразу обратив внимание на то, что шагов недалеко от палаты больше не слышно.       Он пришёл в себя лишь спустя час или два, придремав на полу. Тошнота и слабость, на удивление, отступили, а ломоту в теле Санчез был вполне способен пережить. Поднявшись на ноги, он обнаружил всунутые между прутьями книгу и перо. Маленький флакон с чернилами стоял рядом. Санчез хлопнул себя по лбу: и почему он не додумался проверить окно сразу?       Вопрос о том, с какой целью оставлена книга, сам собой не отпал: на Санчеза, как на последнего дурака, смотрели пустые страницы. Если Алфёдов попытался усилить его сумасшествие, у него отлично вышло.       Внезапно на чистом листе аккуратным почерком, где, казалось, была выверена каждая буковка, начали вырисовываться буквы: «Я помогу тебе выбраться отсюда». Брови Санчеза полезли на лоб от столь внезапного предложения. Очевидно, книжка была с кем-то слинкована, и закрадывалось подозрение, что этот кто-то — главврач.       Решив попытать удачу, он всё же взялся за перо, дрожащей рукой принявшись быстро выводить один из множества вопросов, волнующих его сейчас: «Кто ты?» Во мгновение текст пропал, и на его месте стал вырисовываться ответ: «Тот, кто заинтересован в твоём освобождении». Формулировка оказалась весьма расплывчатая и доверия не добавившая. Санчез мог бы по пальцам пересчитать людей, пожелавших бы оказать ему поддержку, и большинство из них либо уже принимали его за поехавшего, либо… были мертвы. С другой стороны, это всё ещё мог быть Модди, проверяющий пациента, и данная версия казалась Санчезу не менее вероятной. Тем не менее следующая фраза «анонимного благожелателя», как он условно обозначил неизвестного, заставила усомниться в происходящем. Прочитав, Санчез стал оглядываться по сторонам в попытках найти намёк на то, что его мысли могли бы считывать. На бумаге красовалось: «Я не являюсь твоим лечащим врачом и не имею никакого отношения к психушке. Моя цель — добиться того, чтобы отношения к ней не имел и ты». Вскоре ниже появилась ещё одна: «Не могу сказать, что раньше мы близко общались, однако я приходил к тебе однажды в качестве гостя». Слова «однажды» и «гость» сбили с толку, отбросив единственный возможный вариант — Барси. К тому же, неизвестный заявлял, что общались они неблизко (с высокой вероятностью, враждовали). Мог ли это быть Душенька? Очень сомнительно: он редко встревал в конфликты, если это не касалось его самого или Обсидиана. Кто тогда мог быть отправителем книги?       «Ты ещё здесь?» — прошлые предложения стёрлись, являя новое. «Да. Я не доверяю тебе», — честно ответил Санчез, надеясь, что это не заберёт его единственный, хоть и призрачный, шанс на спасение. «Я понимаю. Но тебе придётся. Ты поймёшь, почему я не раскрывал свою личность, когда мы встретимся на свободе. По крайней мере, я рассчитываю на это. Если что, мне также помогает Нео, надеюсь, ты не против него». «Ты из ГНДР?» — задал Санчез короткий вопрос. Он до сих пор не знал, как на самом деле к нему относятся участники организации, которой раньше принадлежал, и без опаски взаимодействовал, разве что, с Барси и, вероятно, с Пугодом (мог бы и с Секби, ведь, как ни забавно, их мнения о некоторых организациях, о Невидимке и о «Них» во многом сходились). «Я не могу ответить», — почерк чуть накренился, казалось, человек по ту сторону страниц начинал терять терпение. «Тогда как ты вытащишь меня отсюда? Я даже не могу так просто покинуть палату. И речь не только о том, что за мной пристально следят».       Вкратце описав неизвестному происходящее с собой, поняв, что выбора, как такового, у него не остаётся, Санчез резко осознал, что сегодня не было вечернего обхода, после которого его моментально вырубало. Он хорошенько огляделся: камеру видеонаблюдения он ещё днём заклеил и, по всей видимости, никто с того момента её не проверял, за дверью никаких пугающих «силуэтов» не стояло. «Ты знаешь, где сегодня вечером и ночью был Модди?» — следовало проверить, насколько осведомлён «благожелатель» и понять, не оказался ли Санчез в беде. «Эллеев спасает. Даже не спрашивай. Важнее всего то, что он не в дурке и периодически перестанет появляться там в ближайшее время». «И что мне это даёт?» — Модди далеко не всегда находился в психбольнице, но всё время оставлял там на смену Жирафа, иногда сидевшего на камерах, но в основном курсирующего по этажам, по третьему — в особенности. «Нам, — пришло короткое сообщение от неизвестного, — я дам тебе понять, когда придёт время бежать. Полагаю, это произойдёт в ближайшие дни. Извини, больше писать не могу, мне нужно…» Сообщение оборвалось, и Санчез так и не понял, что «благожелателю» нужно, но надеялся, что нужно не от него. Вопрос о доверии отпал в момент, когда он заключил для себя: необходимо поскорее бежать. И пусть даже неизвестный окажется участником Ямакаси — Санчезу не было дела. Кто угодно, но только не Модди.

***

      Последующие дни он будто сидел на пороховой бочке. Книга, чернила и перо были надёжно спрятаны среди шерсти в одной из стен. Санчез каждое утро, чертыхаясь от кислого привкуса во рту, проверял залинкованный дневник: неизвестный на связь так и не вышел. Иногда, в дни отсутствия вечернего обхода, он ночами сидел на полу в самом углу комнаты, щурясь в темноте и ожидая, не появятся ли на равнодушно-пустых страницах заветные слова. Не появлялись. Санчез терял терпение, всё чаще страдая от тошноты и оглушающего шума, временами возникавших совместно.       — Пойдём, — Жираф открыл дверь в палату, чтобы отвести пациента в туалет и проследить за его возвращением. Санчеза вели под руку, и тот в основном отрешённо глядел в пол, мучаясь от головокружения. Спускаясь на второй этаж, он таки поднял голову, и сердце его замерло: перед лестницей стояла чёрная, словно нечеловеческая, фигура:       — Блять! — воскликнул Санчез, вырвавшись из хватки уборщика и начав пятиться вверх по лестнице, чудом не падая. Силуэт во мгновение исчез. Санчез посмотрел на опешившего Жирафа: — Только попробуй сказать, что не видел это!       — Не видел что? — непонимающе отозвался тот.       — Это! — фигура возникла вновь и недвижимо застыла, повернувшись к Санчезу. Она не имела ни одежды, ни лица, ни волос, лишь чёрное тело. Санчез едва ли успел рассмотреть силуэт, как тот пропал в очередной раз, оставляя их с глядящим на пациента во все глаза Жирафа.       — Правильно кто-то сказал: не зря тебя здесь закрыли. Пошли, — уборщик подхватил Санчеза под руку и повёл в туалет, чтобы тот завершил дела.       Сидя в палате после произошедшего, он боялся даже выглянуть в коридор. Казалось, оттуда раздаются звуки, не сравнимые с любыми из тех, что слышались раньше. Санчез предпочёл их игнорировать. Ему только десять минут назад стало легче, прошли слабость и тошнота, и он начинал наслаждаться этим шатким и недолгим спокойствием.       На главврача, зашедшего на дневной обход, Санчез глядит волком.       — Как дела у моего пока что единственного пациента? — шутливо допытывался Модди, вероятно, делая вид, что не замечает вполне видимую агрессию.       Санчез стоял перед ним, опершись спиной на подоконник, с раздражением оглядывая врача.       — Вижу, тебе уже лучше. Жираф говорил, что ты заметно идёшь на поправку, — казалось, Модди издевался, но его тон и мимика лишь выражали спокойствие и доброжелательность.       — Серьёзно?! — Санчез повысил голос, не в силах отвечать нейтрально и уважительно. — «Лучше»? А он не поведал тебе, что я говорил ему о каких-то силуэтах? Что меня тошнит и выворачивает каждый раз, когда я выхожу из палаты даже на считанные минуты? Не сообщал тебе, что я слышу звон и голоса? Он ведь находился рядом во время моего разговора с Барси.       — Стой, стой, Санчез, — Модди провёл по его руке, взяв за запястье, — твоё лечение ещё не завершено. Всё это решаемо. Больницы ведь нужны для того, чтобы больных делать здоровыми.       — «Больных»? Ты, блять, считаешь, что я болен?! — от возмущения Санчез был готов плеваться. — Да я ни разу в жизни не видел и слышал галлюцинации и не мучился от вечной тошноты и слабости!       Возможно, он перегнул палку, в подобном тоне разговаривая с человеком, от которого, судя по всему, зависела его жизнь. Воздух вокруг потяжелел.       — И ты убеждён в том, что это моя вина? Думаешь, я поверю, что раньше описываемых тобой симптомов не было? — холодно спрашивает Модди, лицо его не выражает даже лёгкой насмешки. Санчеза пробирают мурашки: никогда он не видел главного врача таким. Внутри закипает ярость, топливом которой становится полное непонимание происходящего. Санчез срывается на вопль:       — Нет, не было! Все эти кошмары, галлюцинации, звуки колокола, силуэты, преследующие меня повсюду — всё это появилось, когда ты засунул меня сюда! Я не был болен!       Хватка на запястье стала крепче:       — И почему тогда, скажи мне, ты уже несколько дней подряд перед сном нашёптываешь имена других жителей острова, в том числе мёртвых? — Санчез распахнул глаза и ощутил, как дёргается нижнее веко: Модди признался открыто, что убил Секби. — Почему пытаешься связаться с Невидимкой, почему всё то время, что находишься здесь, стараешься покинуть остров, неоднократно находясь на грани жизни и смерти и лишив себя нормального сна? Почему ты изолировался практически ото всех, окружив себя людьми, которых я тоже не прочь пролечить? — Модди опасно оскалился, наклоняясь к лицу Санчеза. — Я давно наблюдаю за тобой, Санчез. И то, что я вижу, мне совершенно не нравится. В отличие от тебя.       Как гром среди ясного неба. Сердце пациента стучит ненормально быстро, он пытается вырваться из чужого захвата, но Модди только притягивает ослабевшего Санчеза ближе, едва ли не касаясь его носа собственным. Ком в горле не удаётся сглотнуть, как не получается и закричать во всё горло. Губы Модди накрывают его, целуя напористо, рвано, быстро сплетая их языки. Капкан захлопнулся ещё тогда, в первый день — Санчез знает это.       — Модди! — раздаётся в коридоре, совсем близко к палате, голос уборщика. — В смысле, господин главврач, — они отходят в разные концы помещения в момент, когда голова Жирафа показывается в дверном проёме. Он бросает на Санчеза, ошарашенно приложившего пальцы к пульсирующим губам, странный взгляд, такой, каким обычно смотрят люди, узнавшие, что не следовало. — Там твои недоброжелатели на заднем дворе психушки беспорядки чинят.       — Кто именно? — Модди закатывает глаза, недовольно глядя на собеседника. — И ты не в состоянии справиться с ними самостоятельно? За что я тебе плачу?       В ответ Жираф поднял бровь, произнося:       — Там Нео. Не имею ни малейшего желания иметь с ним дело.       Модди, не скрывая раздражения, хмурится, но покидает палату первым, пропускаемый вперёд уборщиком. Жираф стоит на месте, пристально оглядывая Санчеза, вжавшегося в угол и словно старающегося слиться со стеной, и беззвучно произносит: «Я был не прав».       Между дверью и проёмом он оставляет незаметную щель.       Первый этаж психушки встречает Санчеза кромешной темнотой из-за в очередной раз отключённого света. С улицы слышны крики: ругаются Нео и Модди, к ним присоединяется Жираф, вдалеке раздаётся взывающий к разуму глас Барси. Хочется хоть на секунду увидеть друга, удостовериться, что, по крайней мере, с ним всё в порядке, но за спиной тихо щёлкают кости. Белоснежный скелет почти бесшумно возник возле пациента, быстро натягивая лук. Стрела разрезает воздух стремительно, попадая в прямо в грудь. Санчез оседает на пол, хрипя и сплёвывая кровь, перемешанную с вязкой слюной. Страх отчего-то отступает: когда скелет стреляет повторно, уже в шею, ком в горле, наконец, пропадает. Санчез отключается, падая на ледяной камень, думая об одном: только бы никогда сюда не вернуться.

***

      Пробуждение даётся непросто: он открывает глаза в полнейшем отчаянии, вспоминая, что произошло перед отключкой. Вероятность того, что Жираф или даже сам Модди перетащили его бездыханное тело с первого этажа на больничную койку, позволив возродиться, весьма высока, однако Санчез ошарашенно осматривает интерьер верхнего яруса давно забытой, покрытой многими слоями паутины дозорной башни — его старой базы. Медленно садится на кровати, хватаясь за голову: идти наперекор жизненному циклу никогда не бывает легко, хотя смерть от монстров никогда не приравнивалась к гибели от руки другого человека. Зрение с трудом фокусируется на прикроватной тумбе, что он смастерил давным-давно из нескольких деревянных полублоков: на ней лежит дневник, уж слишком сильно походящий на слинкованный от неизвестного. На первой странице обнаруживается три числа: с трудом функционирующий мозг осознаёт, что, вероятно, это координаты. Внизу подпись: «Приходи, как только очнёшься. Ещё есть шанс тебя вызволить».       Что именно значило удручающее «ещё» в сообщении анонима — не ясно, однако тропа слепой веры была избрана днями ранее, и сходить с неё Санчез не планировал. Место встречи находилось не слишком далеко, и даже без элитр он добрался бы быстро. Спустившись, Санчез с помощью компаса определил направление движения — в той же стороне были расположены земли, где обосновался Секби. Что-то кольнуло внутри: проходить мимо территории погибшего из-за него товарища желания не было совершенно никакого. Тело не слушалось: то и дело Санчез неконтролируемо поворачивался в противоположную сторону, к Центру, делал несколько шагов, будто загипнотизированный. Необходимо было поторопиться: сегодня главврач вновь покинул больницу, но это не значило, что единственного пациента не хватятся. Ноги не поддавались: он делал непривычно широкие шаги, всё сильнее отдаляясь от координат, указанных в дневнике.       Психбольница показалась на горизонте слишком неожиданно. Никого вокруг не наблюдалось: для полудня Центр был необычайно пуст. Санчез попытался схватиться за стену ближайшего здания — иронично, переговорной ГНДР, — как за последнюю надежду. Ногти впились в блоки, проводя длинные следы и счёсываясь до крови. Пальцы болели невыносимо, Санчез пытался остановиться, но, когда безжалостно были травмированы подушечки, когда одна из рук вывернулась едва ли не до хруста, он сдался, причитая: «Хорошо, я вернусь в палату. Я вернусь. В палату… в палату… я…» Безумие накрывало с головой: ранее не отпираемые двери приглашающе самовольно распахивались перед ним, ноги вели его наверх, сквозь кучи неубранных экскрементов, через поверхности, обмазанные фекалиями, от которых исходила невыносимая вонь. Санчез лишь в это мгновение понял, что считанные секунды назад не ощущал тошноты, не слышал колокола и зловещий смех. Собственные ноги привели его в персональный Ад.       Палата не изменилась за часы отсутствия: постель всё так же была с краю перепачкана его рвотой, в углу не высохла утренняя лужа, решётки на окнах стояли крепко, а железная дверь не отпиралась даже с помощью рычага, предусмотрительно найденного в башне.       Лишь посреди комнаты пол был чист и практически не истоптан. Санчез опустился на ледяной камень, кладя голову на жёсткую поверхность и прижимая колени покрепче к груди. Если его помешательство имеет материальную форму, ему лучше бы прямо сейчас оказаться у пациента за спиной и уничтожить с одного удара.       Санчез вновь мог свободно двигать конечностями, только необходимость отсутствовала.       Он шёпотом без устали повторял координаты, три злополучных числа, но временами с губ его срывалось необъяснимое и безрассудное: «Секби».

***

      Слухи о том, что его видели в разных частях острова разносятся среди его обитателей катастрофически спешно. Он точно не показывался никому на глаза в период отсутствия в палате, никто не посещал его уже давно, к слинкованному дневнику, опрометчиво оставленному на старой базе, доступ отсутствовал.       Главврач, встречу с которым пациент всеми правдами и неправдами пытался оттянуть (сбегал в соседние палаты или просил уборщика, который начал ошиваться поблизости ещё чаще, правда, не в форме, а в нестандартном костюме, вывести себя в туалет) пришёл к нему одним вечером, почти перед отбоем, в очень непривычное время.       — Ты очень смел, Санчез, но весьма непредусмотрителен. Не учишься на ошибках, — Модди подходит сзади неожиданно, кажется, за ним даже не хлопала дверь. Носом он ведёт по шее пациента, на которой проступили венки. — Ты ведь боишься меня? Правильно. До меня дошли пренеприятные слухи о том, что тебя видели в разных частях материка, появляющимся на считанные мгновения и словно растворяющимся в воздухе. Ты всё ещё уверен в том, что здоров, Санчез? — шепчет Модди на ухо и низко, насмешливо. — Знаешь ли ты, что я делаю с пациентами, позволившими себе ослушаться предписаний врача?       Рука врача сжимается на его шее, и тот притягивает Санчеза ближе к себе, вжимая в торс. Санчез прикрывает глаза и тихо усмехается, ощутив, как что-то недвусмысленно упирается ему в поясницу. В голове промелькнула одна и ещё сотня неразумных мыслей. Близость к живому человеку сводила с ума: никогда раньше тактильный голод не был столько невыносим. Он точно не боялся. Он хотел.       — Не знаю, доктор. Другой вопрос: что Вы делаете с пациентами, которые Вам нравятся? — он смотрит через плечо в тёмные глаза Модди, с некоторым наслаждением наблюдая за тем, как чужие губы растягиваются в довольной улыбке. Эта игра с самого начала предназначалась для двоих.       Санчез давно догадывался, что странный привкус по утрам — вовсе не случайность, масляные взгляды врача — не совпадение. Слова, сказанные в их прошлую встречу, лишь подкрепили размышления. Он обхватывает руку на своей шее, поднося к губам и целуя. От Модди, на удивление, пахнет какими-то травами, тайгой, прохладой и свежестью. Санчез точно сошёл с ума: в этом аромате хочется раствориться. Разворачиваясь к врачу и опираясь спиной на подоконник, куда вскоре его вполне успешно усаживают, за ворот халата он притягивает Модди к себе, не ощущая и намёка на сопротивление.       — И часто Вас тянет на пациентов? — казалось, врач первым потянулся к его лицу, но Санчез откинул голову на подоконник, оглядывая снизу вверх напряжённую фигуру.       Он был новичком, однако уже в первые дни оказался осведомлён о взаимоотношениях жителей острова в ранние жизненные циклы. Слышал о Надзирателях, об их общем прошлом, о перевёрнутой пирамиде, о белокаменном дворце. Люди говорили много, но итог всё время был один и тот же.       — Я не говорил, что меня тянет к тебе, пациент Санчез. Мне лишь нужно убедиться, что лечение проходит, как следует, — наглая ложь. Сердце замирает, когда пальцы Модди пробираются под смирительную рубашку, он смотрит на Санчеза испытывающе, свободной рукой хватает ремешок, используемый для скрепления конечностей, но вскоре отпускает, замечая в глазах напротив неподдельный страх. — Не волнуйся. Сегодня он нам не понадобится. Наверное.       Широкие ладони ложатся на бёдра, и Модди приближается к лицу пациента, бросая взор на чуть подрагивающие губы.       Кажется, он уверен, что Санчез мечтает сбежать. Но тот, вопреки любым разумным предположениям и здравому смыслу, целует Модди первым, памятуя, как кончилась их прошлая встреча. Уборщик сейчас не в больнице, посетительские часы давно прошли. Они остались один на один. Практически: где-то отдалённо стучит колокол и смеются голоса.       Чужая борода колет губы, но Санчез не отстраняется, только приоткрывает рот с тихим стоном: Модди касается его слишком маняще.       Сердце стучит где-то в горле, когда он оказывается на больничной кровати, зажатый главврачом, и оставляет лёгкие поцелуи на шраме, проходящем через левый глаз. Модди отталкивает его на тонкую подушку, заставляя обнажить шею, и, стягивая, наконец, смирительную рубашку с, на первый взгляд, хрупкого тела, обнаруживает под ней незначительный рельеф, явно изменившийся за недели пребывания взаперти без тренировок. До попадания на остров Санчез долгие часы проводил в дуэлях с людьми из совершенно разных миров, считать его слабым, быть может, являлось ошибкой. Модди скидывает сковывающий движения больничный халат, оставаясь в свитере, что спустя минуту или две был отброшен Санчезом в дальний угол палаты. Животный страх трансформируется в нерациональную жажду прикосновений: Санчез прикрывает глаза от стыда, смешанного с удовольствием, когда Модди прикусывает кожу где-то в районе ключицы. Создаётся впечатление, что врач отвлекает его, ведь чужие руки достаточно быстро и умело стягивают грязные тоскливо-белые штаны, готовясь подцепить вместе с ними и нижнее бельё. Попыток остановить не предпринимается: терять Санчезу нечего. Если кто и узнает — его всё равно записали в помешанных.       Вероятно, он даже рад, что видеть лицо Модди перед собственным больше не приходится. Конечно, когда его кладут на живот, прося подложить под себя подушку, а после раздвинуть ноги, забыть о том, что за спиной не просто мужчина, а человек, заточивший его в четырёх стенах и беспрестанно пичкающий отварами и таблетками (определить точно ещё не удалось), меняющими сознание, не получается. Быть может, Санчезу удаётся абстрагироваться. Быть может, становится легче, когда он представляет кого-то другого. Модди капает холодное зелье регенерации на пальцы, вводя их по одному, даже осторожно, на ухо уточняя, всё ли в порядке и можно ли продолжать. Если бы не его голос, не запах, приевшийся за полчаса и ощущавшийся даже в моменты, когда врач отдалялся, Санчез смог бы забыть. Однако Модди, никто иной, тянет мышцы его анального отверстия, касается простаты и выбивает из пациента приглушённые стоны.       — Тебе нравится это, Санчез, — даже не видя чужого лица, он знает: врач ухмыляется и, совершенно точно, в глазах его горит огонёк победы. Санчез пытается восстановить дыхание в момент недолгого перерыва, но терпит очередное поражение, когда к двум пальцам добавляется третий и ощущения игнорировать больше не получается. — Ты не скроешь от меня ничего.       Санчез сжимает глаза до боли, надеется убедить себя, что происходящее — одна из вариаций ночных кошмаров, а тело предаёт разум: не коснувшись себя ни разу, он кончает на грязную, за всё время не менявшуюся ни разу простыню, с именем Модди и бранью на губах. Гогот голосов перебивают негромкие переливы смеха врача. Пальцы исчезают из отверстия, и Санчез болезненно выдыхает, когда их заменяет член. Модди по-хозяйски берёт его за бёдра, помогая себе направить движения и расположиться поудобнее, и входит полностью.       Перед глазами Санчеза — его милая Новикони, оставленная там, в другом мире, в прошлом цикле перерождения. Позади него — не скрывающий собственного удовольствия главврач психбольницы. Модди двигается сначала медленно и плавно, постепенно наращивая темп и выдыхая: «Твоё тело говорит больше тебя, пациент Санчез».       Перед глазами Санчеза — белое полотно, по краям которого — собственные руки, накрытые куда более массивными и мускулистыми. Модди приподнял его, заставив прогнуться в пояснице, толчки превратились в хаотичные и быстрые. Сознание дало сбой: ему начало нравиться происходящее. Тихие: «Умница» и «Продолжай» отключали совесть и чувство стыда. Санчез подавался назад из неконтролируемого импульса получить больше тепла.       — Ты хорошо постарался, — стало последним, что он услышал, будучи на грани сна. Модди, принёсший тазик с тёплой водой, обтирал его тело тканью, мягко и почти невесомо вымывал сперму и убирал её с живота пациента. Санчез впервые отключился, когда в палате находился посторонний. Лоб немного покалывал, задетый чужой бородой.

***

      Шанс за секунды отыскать среди вещей тотем бессмертия и перехватить в руку невероятно низок, но никогда не равен нулю. Потеряв много крови и разбившись насмерть, он воскрес, и его тело быстро регенерировало, рана на животе затягивалась, дышать становилось легче. Модди глядел на него сверху, ухмыляясь уголком губ, а затем пропал в палате Санчеза, вставив обратно решётку. Секби откинул голову на камень, которым была вымощена улица, и прикрыл глаза, до сих пор не веря, что выжил. Зная яростность Модди и прекрасные навыки ведения боя, шансов у него было мало. Модди позволил ему выжить. Зачем-то.       — Если он таки придёт и попытается нас устранить, беги, — серьёзно сказал Секби, положив руку Барси на плечо и сжимая. — Уверен, первым он нападёт на меня, так как я попадаюсь уже не впервые. Улетай в ту же секунду, как поймёшь, что наш план провалился. В крайнем случае, если я умру, — даже думать об этом было больно, но ещё хуже — говорить, — дождёшься возвращения Пугода и уговоришь его помочь. Сомневаюсь, что он оставит Санчеза в беде, — неясно, кого конкретно пытался убедить Секби, себя или Барси, но решение принято: разумнее спастись хотя бы кому-то, чем обоим лишиться жизни. — Только, пожалуйста, вытащи его оттуда. Я не хочу даже думать о том, что ещё Модди способен с ним сделать, — просьба подозрительно напоминала мольбу, и Барси обратил на это внимание:       — Почему ты так хочешь спасти его? В плане, — заметив уязвлённое выражение лица собеседника, он поспешил объясниться, — я ни в коем случае не делаю из тебя монстра, но ты и Санчез никогда особо не дружили с его попадания на остров, и…       — Ты же хочешь вызволить его из психушки? — Барси непонимающе кивнул. Секби сдавленно выдохнул: — Я тоже. И это единственное, что сейчас имеет значение.

***

      Санчез пробуждается к ближе вечеру, замечая на столике у двери обеденную похлёбку. Тело немного ломит, но на фоне головной боли, связанной со скопом нахлынувшими воспоминаниями прошлой ночи, перебиваемыми уже обыденными голосами, это не заметно. Время обхода, производимого по выходным на несколько часов раньше, давно прошло, а его никто даже не разбудил. Было в этом что-то спасительное: теперь смотреть в глаза врачу станет буквально невыносимо.       Ночь опустилась на территорию психбольницы незаметно: вновь отключили свет. Уборщик полчаса или час назад разгуливал по третьему этажу то ли в поисках работы, то ли в надежде обнаружить в единственном пациенте нечто странное, о чём он бы с радостью сообщил главврачу, улетевшему по никому не известным делам. В туалет Санчеза не выпускали с прошлого дня, и даже тазик, который он углядел периферическим зрением за секунды до отключки, Модди забрал. Оставалось только справить нужду привычным способом и усесться на помятую кровать подальше от бежеватых пятен.       Собственная присохшая сперма была напоминанием о случившемся не большее полусуток назад. Необработанный укус на шее, что покалывал, следы чужих ногтей на тыльной стороне ладоней, ранка на губе и запах тайги, затерявшийся где-то на теле, служили дополнительным подтверждением.       Модди хотелось разорвать в прямом и переносном смысле. Со всей жестокостью заставить его ощутить то же самое, окунуть в омут садизма и вынудить пережить эту пытку. О, трахался он, безусловно, отменно, и, встреться они где-то в параллельном мире, и будь Санчез женщиной…       Модди хотелось подмять под себя, нацепить на него смирительную рубашку и спеленать, поставить перед собой на колени и, приоткрыв лёгким движением руки его рот, толкнуться в него с громким стоном, что совершенно точно донесётся до ушей уборщика. Это походило на наваждение: ненависть к недо-психиатру накрывала с головой, сталкиваясь с застывшим на противоположной стороне разума возбуждением. Санчез точно ненормальный. И худшее, что мог сделать Модди, — закрыть его с собой в психбольнице.       Санчез нездорово ухмыляется, слыша странный шорох, и только после понимает, что исходит он от окна.       В нагрянувших на остров сумерках вырисовывается неровный силуэт, такой, будто обладатель его покрыт чешуйками. Пациент хмурится, приближаясь к решётке, на которую легла рука, скрытая чёрно-жёлтым рукавом. Такую одежду носил лишь один житель острова.       — Секби? — неверяще уставился в ярко-голубые, горящие в темноте глаза, чуть прищуренные от улыбки, заигравшей на чужих губах. — Ты…       У него не было под рукой тотема. Его жизнь висела на волоске в момент, когда Модди хладнокровно вынул меч из ранения в живот. Барси не забрал его с собой для оказания медицинской помощи. Секби не имел ни единого шанса на выживание.       — Без лишних вопросов. Разве координаты тебе ничего не сказали? — Секби по-доброму хихикает, забираясь в палату и отставляя в сторону снятую с места решётку. — Рад видеть тебя как минимум живым. Нам лучше поскорее убраться отсюда.       Он берёт до сих пор не пришедшего в себя Санчеза за руку, осторожно, боясь напугать, поворачивает его спиной и закрепляет на ней элитры. В ладонь вкладывает фейерверки, и осматривает недо-пациента с ног до головы, пытаясь определить, готов ли тот к побегу.       — Долететь сможешь? — в ответ Санчез заторможенно кивает, выбираясь из окна опустевшей психбольницы вслед за Секби и раскрывая крылья, взмывая вверх. Приступ тошноты вынуждает свободной рукой закрыть рот, голоса в голове мешают сосредоточиться на фигуре, летящей впереди.       Лишь чудом они добираются до какого-то небольшого озерца, приземляясь на островке с сундуком.       — Возможно, это было не до конца разумно, однако здесь я оставил всё, что понадобится тебе в первое время, — Секби помогает Санчезу удержаться на месте, поддерживая за талию. — Эй, ты в норме?       Желудок громко урчит, а губы прилипают к дёснам от жажды. Он не успел поесть после сна, воды в палате не осталось. Как прочитав его мысли, Секби выуживает из кармана бурдюк, открывая и поднося к приоткрывшимся губам едва удерживающегося в вертикальном положении Санчеза. Тот пьёт жадно, до последней капли, словно путник в жаркой пустыне, дрожащими пальцами обхватывает руку, лежащую на кожаном резервуаре. Секби дёргается: та ненормально ледяная, точно к ней не поступает кровь.       Вода начинает выходить через нос Санчеза, и тот резко отстраняется, пытаясь откашляться. Не получается: жидкость вместе с желчью выливается изо рта. Санчез оседает на траву, поддерживаемый Секби. Из необъяснимого порыва пытается открыть сундук, стоящий в десятке сантиметров, и рассекает кожу на пальцах, не в силах поднять крышку. Хохочет, вторя голосам:       — Я точно проклят, Секби.       Тот смотрит без ожидаемого отвращения, только успокаивающе гладит по плечу, отвечая:       — Нет, — непонятно, кого конкретно убеждает, — тебе лишь нужно пожить некоторое время за пределами дурки. Я бы тоже с катушек слетел, оказавшись в подобного рода… местечке, — ненадолго Секби замолкает, наклоняя голову, чтобы взглянуть сгорбившемуся Санчезу в лицо, и добавляет: — Я планировал отвести тебя к Нео до вечера, мне нужно будет слетать по делам ГНДР. Потом перекантуешься у меня. Сомневаюсь, что кто-то станет искать тебя у бывшего товарища по организации, которую ты покинул с таким… треском, — Секби определённо следовало отдать должное: слова он подбирал мастерски, а мягкие движения пальцев по плечу постепенно отводили ор в ушах на второй план.       — И где ты расположишь этого психованного, если удастся его вызволить? — о, Нео абсолютно точно зря вписался в данную авантюру. Дорога обратно, правда, уже отрезана.       — У тебя, если не перестанешь называть его психованным. Я бы посмотрел на твой еблет спустя сутки в таком гадюшнике. Может, в гости тебя стоит сводить? Уборщик психушки будет особенно рад, — разум давал понять, что приводить Санчеза к себе домой — идея невообразимо хуёвая, однако неведомая сила скоро его одолела. Секби сжал руки в кулаки, а затем взглянул на ладони: ногти продавили видимые следы. Злость на самого себя.       Даже если Секби сомневался в принятом решении, боль в чужих глазах отмела любые подозрения. Сигара-самокрутка Санчеза, неловко уложенная в руки со словами: «Храни её», заставила сердце сжаться.

***

      — А я думаю, что намёк предельно понятен! — верхняя губа Нео приподнимается в выражении глубоких неприятия и антипатии. Санчез уже второй раз за минуту неконтролируемо поворачивается в направлении психбольницы и заносит ногу, чтобы сделать шаг, и уже второй раз за минуту Секби перехватывает его в последний момент.       — Намёк на что? — предупредительно осаживает последний.       — Что лечиться ему нужно, а не на свободе гулять, — нерасположение к Санчезу усиливалось, и он предпринял попытку защититься:       — Мне ли? А кто, интересно, пустил слух о том, что видел меня вблизи своей базы несколько дней назад?       — Разве ты там не был? Решил повеселиться, испугав меня и исчезнув через секунду, словно под мгновенным действием зелья невидимости.       Санчез разразился злобным смехом, а Секби услужливо поспешил объяснить:       — Разве ты не в курсе? Он всё это время находился в дурке, — Нео, услышав резкое заявление, нахмурился и широко распахнул глаза в немом шоке. Спустя добрые полминуты осторожно уточнил:       — Тогда кто… был в тот день у меня дома?       Санчез вопит от рёва в ушах: так же грохотал морской монстр, настигавший его у зоны и даже в стенах палаты; сгибается вдвое, и остатки горькой желчи стекают с его губ вниз. Секби, стоящий рядом, обвивает руки вокруг туловища страдальца, а когда тошнота спадает с того, разворачивает к себе, обнимая. Голова Санчеза, загнанно втягивающего воздух, безвольно падает куда-то на чешуйчатую грудь, хотя недо-пациент и предпринимает попытки собрать последние силы и отстраниться. Секби, игнорируя понемногу проясняющийся взор Нео, шепчет так, чтобы никто больше не услышал: «Постой так, подыши. Я боюсь, что ты можешь сделать себе хуже».       — Эй, ребята! — Пилигрим, появляясь внезапно, но как никогда кстати, кричит откуда-то сверху, аккуратно приземляясь на элитрах на крону дерева рядом. Оглядывается недоумённо, не понимая, почему троица расположилась прямо за стеной базы Нео. — До меня тут новость дошла… думаю, для вас это важно, — он останавливает взгляд на начавшем трястись Санчезе. — Модди разыскивает тебя. Будь начеку.       Санчез приоткрывает губы, намереваясь ответить, однако закрывает их вновь, отводя взгляд. Не дожидаясь, Пилигрим кивает Секби и улетает восвояси.       — Спасибо, — наконец, благодарит недо-пациент, отталкиваясь от груди Секби ладонями. Попытка неудачная: он едва ли не падает с трёхметрового тропического дерева, притянутый обратно.       — Тише, успокойся. Я тебя не отпущу, — с лёгким укором произносит Секби, и добавляет, осматривая неловко переминающегося с ноги на ногу Нео: — Последи за его состоянием до вечера, — рассветное солнце освещает их лица, — я вернусь так быстро, как смогу.

***

      Что ж, с Нео они никогда не ладили. Санчезу хватало того, что хозяин дома запер его в комнате с едой, водой и выходом к микроскопическому, но вполне приличному на вид туалету. Тем не менее Секби вернулся удивительно быстро и сейчас обеспокоенно обводил фигуру стоящего в метре от него Санчеза:       — Лететь по верхнему миру нельзя. Теперь круглосуточно на возвышенностях дежурят Модди, Жираф и Ямакаси, работа которых, я надеюсь, влетела этому хуйсиатру в копеечку, — церемониться в отношении главврача дурки он не собирался. Один только взгляд на бедного недо-пациента доводил до белого каления. — Постараемся незаметно перебраться через Незер.       Нео, напряжённо переговариваясь с Секби, ведёт их к порталу, и вдруг охает:       — И где он, блять? Не сочтите меня поехавшим, но… — в тот же миг обсидиановый прямоугольник появляется на привычном месте из ниоткуда, вынуждая Нео отпрянуть. — Я умываю руки. Ебитесь сами.       Секби нервно смеётся, ловя многозначительный взгляд друга, и вместе с Санчезом шагает к порталу, заходя в фиолетовую дымку и растворяясь.

***

      Психбольница.       Он снова здесь.       Санчез забивается в угол, стараясь скрыться от идущего на него Модди. Главврач остановился в миллиметре от чужой ноги, почти придавив её. Стоял долго, быть может, вечность, затем развернулся и покинул палату, больше не приходя. Ни к вечеру, ни следующим утром, ни через день. Психиатра как след простыл.       Но лучше не становилось: лёжа тёмной ночью на кровати вплотную к стене, Санчез видел, как расходятся по камню трещины от ломания блока, однако, стоило только их коснуться, те пропадали, не оставляя и следа.       Закатанные рукава больничной рубашки перепачканы в крови, стекающей по локтям и капающим на пол: он выломал железную дверь, но не ради того, чтобы сбежать, а чтобы заложить проём блоками, замуровать себя в и так безвыходной тюрьме. В палате оставалась вода на пару-тройку глотков и миска с похлёбкой, принесённая уборщиком час назад. На сутки, наверное, хватит. Что будет потом — Санчеза уже мало волновало.       Вопль за стеной не вызывал уже никакого страха. Колокол, отбивающий на азбуке Морзе «Смирись, смирись, смирись» звучал как сквозь заслонку, впервые голоса не насмехались над ним, а словно отпевали его готовящуюся уйти на покой душу, если оная существовала.       Именно в таком состоянии, свернувшимся калачиком на источающей всеразличные неприятные ароматы, сильнее всего из которых чувствовался запах запёкшейся на руках крови, его и нашёл Диамкей, тайно проникнувший в дурку и выломавший блоки в стене, чуть не столкнувшись с повешенной с обратной стороны картиной.       Санчез не помнит, как его привели в бункер. Кажется, они проверяли, возможно ли остаться здесь до момента, пока главврач не перестал бы его искать, кажется, попытки были безуспешны — пациента неизменно вело в направлении психбольницы, и двери распахивались перед ним лишь в случае, если он правдами и неправдами клялся, что вернётся к себе.

***

      Не выходило найти ни одной причины вызволять пациента, тело которого становилось неконтролируемым при попадании на свободу. Так думали все, в том числе, Секби, что, безусловно, с осторожностью, приходил к нему почти каждый день, говорил с Санчезом, брал его руки в свои, пытаясь согреть, с непередаваемой скорбью оглядывал сломленный силуэт.       — Что это? — как-то на стене напротив кровати обнаружился ворох табличек, висящих одна к одной и исписанных странными алыми чернилами, каких Секби ни разу ещё не видел. — «Мимики, проклятие, колокол, смех. Телепортация, двери, врач. Ловушка, раздвоение личности. Эксперименты Моддичата. Безумие Санчеза»… — у последнего стоял вопросительный знак. Секби, практически просунув голову в решётку, читал слова, словно в хаотичном порядке набросанные на дерево. — А пироги Обси тебе-то чем не угодили? Зачем ты сделал это?       — Если ты не заметил, у меня здесь не так уж и много развлечений, — Санчез посмотрел на кожу рук, даже во тьме заметно красную, а после подошёл к окну так, чтобы перекрыть обзор на своеобразную стенгазету. От внимания Секби не укрылось, что он малость прихрамывал. — Я выписал всё, что казалось мне странным и не поддающимся объяснению.       Внезапно Санчез насторожился: за спиной, достаточно недалеко, в коридоре послышался шелест медицинского халата. Он научился различать это звук среди всех остальных.       — Улетай. А то, не удивлюсь, если в этот раз тотем бессмертия мифически пропадёт из твоих рук, — прошептал Санчез, отталкивая Секби от решётки, не давая и секунды на раздумья. Не прошло много времени, как в позвоночник ему уткнулся наконечник стрелы. Санчез поднял окровавленные руки, показывая, что безоружен. Модди дышал ему в затылок свирепо:       — С какого раза ты поймёшь, что разговоры с посторонними пациентам запрещены? — рыкнул он на ухо, хватая Санчеза за предплечье и разворачивая к себе, сталкиваясь с насмешливым взглядом.       — Пациентам или конкретно мне? Со всеми посторонними или конкретно с Секби? — Санчез приподнял уголок губ, поддерживая зрительный контакт с психиатром и даже не моргая. Ему удалось заметить небольшое изменение в поведении врача: того будто выбили из колеи.       Модди откашлялся и убрал арбалет, приходя в себя.       — На охоте был, — выглядя уязвлённым, перевёл темы он. Санчез наклонил голову, показывая, что каждое слово из чужих уст автоматически принимает за ложь. — На самом деле, я пришёл сказать, что назначаю тебе примерно через неделю выписку. Ты уже идёшь на поправку, это видно. Даже с людьми общаешься, — пациент приподнял бровь: в этот миг в голове он потешался над психиатром вместе с голосами.

***

      Периодически размывающаяся перед глазами картинка с недавних пор стала его неразлучной подругой.       Через Секби, уж слишком тоскливо смотревшего сегодня на него, Барси передал послание о том, что вызволит Санчеза ненадолго, чтобы отстоять их остров у зоны в, как он выразился, битве против морского монстра. У пациента психбольницы, правда, ни оружия, ни доспехов, ни бывшей физической формы не было, однако попытаться стоило. Что на острове, что вокруг не так много земель, чтобы безответственно ими разбрасываться.       Лучшего друга он был рад видеть неимоверно. Тот не оглядывал его до скрежета зубов заботливо, как Секби, не оглаживал в определённом смысле заинтересованным и совершенно однозначно опасливым и чего-то выжидающим взглядом, как Модди, не смотрел виновато, как Алфёдов. С Барси он прыгал с места в карьер: пришёл, увидел, победил. Друг широко распахнул дверь перед оторопевшим от такой уверенности Санчезом, шутливо-галантно пропуская вперёд. Барси даже нацепил балаклаву, быть может, чтобы усилить ощущения, хотя при любом взоре на него Санчеза распирало на безудержный хохот.       Они поразительно скоро и почти без заминок (извечные повороты в сторону дурки таковым больше не считались) добрались до ближайшего портала в Незер, войдя в него, действительно оказались на крыше из бедрока. Дальше всё пошло не так гладко: для пущей надёжности Барси подхватил Санчеза под руку («Точно от меня не убежишь. Ты бы знал, как мало удовольствия орать на этого укурыша на монстре, когда тебя убивает каждые минуты две, в одиночку. Так, надеюсь, повеселее станет. Посмотрим, кто кого одолеет»). У портала они встали, смотря друг на друга нерешительно: если Санчеза снова переместит в психбольницу, прошлый случай — точно не совпадение. Получится ли вызволить его в таком случае — загадка.       Времяпрепровождение с Барси расслабляло, отвлекало от недавно переставших беспокоить голосов и шума. Не так, как с Секби. Барси всё время нервно шутил, явно опасаясь морского чудовища, и всё же не рушил вполне дружелюбную атмосферу, столь необходимую Санчезу. Без эксцессов не обошлось: недо-пациент прошёл через портал не с первого раза. Для таких случаев Барси выдал ему уменьшенную версию двустороннего радио для быстрой связи.       Наверное, групповое сумасшествие возможно. Взобравшись на остров, они орали на отвечающего грохочущими раскатами предполагаемого монстра, держались друг к другу поближе, чтобы экстренно покинуть место у зоны. Несмотря на то, что поведение Санчеза временами вызывало у Барси лёгкую тревожность (это было сказано открыто), расстояние между ними вовсе не увеличилось.       Своеобразное веселье длилось недолго: их одновременно срубило по неизвестной причине. По сообщению Барси, переданному через радио, он очнулся у себя в кабинете в подвале чёрного рынка. Санчез, вполне ожидаемо, — в вызывающей исступлённое отвращение палате.       Лучший друг уж намеревался возобновить изучение острова в одиночку, не став более беспокоить Санчеза, однако недо-пациент ощутил нечто странное: в глазах потемнело, уши заложило от крика. Колокол поверх него отбивал по кругу три коротких, затихал, один протяжный, затихал, три протяжных и, после очередной паузы, один короткий и три протяжных звона. Происходящее не предвещало ничего хорошего.       Почти прислонив радио к губам, Санчез прошептал другу:       — Слушай, давай, ты пока лучше уйдёшь оттуда. А потом мы изучим остров вместе! Можешь прийти ко мне, если не сложно? Модди, вроде бы, сегодня уже не вернётся, а я был бы рад компании, — в эту секунду прямо перед ним появилась полностью чёрная фигура, и Санчез закусил щёку, чтобы не заорать. — Х-хорошо? — кажется, Барси дал утвердительный ответ. Тёмный силуэт пропал.

***

      После вылазки, несмотря на её неудачное завершение, стало легче. Оставшиеся дни было решено провести-таки в стенах психбольницы в… относительном спокойствии.       Он забрасывал вагонетки с динамитом в туалет, подрывал их вблизи вёдер с помоями, расставлял ловушки с выбрасывателями, хранившими зелья слабости, по всей больнице, резвился, с помощью компаса вместе с Барси, который после тоже стал пациентом психбольницы, призывая Пиковую даму. Смело смотрел Модди в глаза каждый раз, когда тот допытывался о произошедшем, пытаясь найти хотя бы одну улику, что привела бы его к Санчезу, но не отыскивал ни единой. Камеры видеонаблюдения везде, кроме палаты Барси, были забросаны фекалиями, кнопка двери в кабинет главврача обмазана ими же, единственный унитаз во всём здании выведен из строя, а пациент, готовившийся к выписке, выглядит уж слишком довольным.       — Это сделал ты, — Модди раза два или три вдохнул и выдохнул перед тем, как войти в палату Санчеза, но встал подальше, чтобы снизить шанс на стычку, из которой, судя по последним событиям, даже не со стопроцентной вероятностью выйдет победителем. Пациент замер у окна, повернувшись к вошедшему и привычно опершись на подоконник, непонимающе подняв брови.       — О чём Вы, доктор? — Санчез знал: подобное обращение вновь сужает границы их взаимодействия и, очевидно, выводит Модди из себя. — Я всё время нахожусь в палате, здесь, из-за отсутствия альтернативных решений, справляю нужду и моюсь тем, что останется, — частично ложь, однако омерзение пробежало во взгляде напротив, и Санчез про себя рассмеялся: оказывается, надавить на брезгливость психиатра было возможно. На брезгливость психиатра, сношавшегося с собственным пациентом, содержащемся в условиях антисанитарии, предположительно, не единожды. — Что с Вами? Что-то не так? — он с наигранным беспокойством подошёл к Модди, кладя руку ему на плечо, поглаживая его и чувствуя, как врач желает отстраниться. — Вы боитесь меня, доктор? — пальцы Санчеза легли на подбородок мужчины, проводя по колючей бороде, а затем ведя по шее и останавливаясь. Как заворожённый, главврач смотрел на человека напротив, не понимая, что именно в нём изменилось. В палате холодало: скоро наступит тёмная ночь. В соседней комнате Барси вопил от нескончаемого звона колокола и голосов, то шепчущихся, то оглушающе хохочущих. В голове Санчеза было совершенно тихо. Он приблизился к губам Модди своими, остановившись в жалких миллиметрах, сказав тихо, вкрадчиво: — И как же Вам от самого себя не мерзко? — губы пациента растянулись в насмешливой улыбке, такой, какую он сам видел множество раз за прошедшие сорок девять дней. Первородный ужас можно было с лёгкостью разглядеть в глазах врача, опускавшего взор по мере того, как вставал перед ним на колени Санчез. — Вам нравится, доктор? Я делаю всё правильно? — эта игра всегда была опасна, а усложнять её — путь к неминуемой гибели. Санчез усмотрел, как нервно дёрнулся кадык психиатра, когда рука того потянулась к голове пациента, ведя её к чуть топорщащейся ширинке джинсов, которая вскоре была расстёгнута одним резким движением. Модди глядел зачарованно на нерасторопные движения Санчеза, стягивавшего с него одежду, на то, как он на пробу облизывает головку постепенно наливающегося кровью члена, берёт в рот и едва ли не рычит на попытки врача войти поглубже, грубо останавливая. Негромкий стон срывается с уст Модди, когда Санчез дразняще выпускает половой орган, вызывающе осматривая психиатра снизу вверх и приподнимая уголок губ:       — Вам нравится это, доктор. Вы не скроете от меня ничего.       Глаза врача тёмные, такие же, как ненависть пациента к нему. Пациента, пускающего слабую вибрацию по чужому члену от смеха, вызываемого потяжелевшим дыханием Модди, пытающегося скрыть собственное удовольствие; пациента, хватающего чужие бёдра и не дающего отстраниться в момент, когда мимо двери нарочито медленно проходит уборщик, шаги которого на секунду или две затихают, а затем возобновляются. Пациента, позволившего, наконец, чужим пальцам запутаться в волосах, крепкой хваткой управлять движениями. Санчез глядит на Модди чуть заслезившимися глазами, встречаясь со всепоглощающей похотью, смешанной с бесконечным недоверием. Оба ходят по краю, ожидая, кто сорвётся первым. Член врача замирает где-то посреди глотки пациента, когда он ненадолго останавливается, низко и сардонически произнося:       — Ты даже слабо представляешь, насколько, — слова не были подтверждением, не были сигналом, не являлись даже намёком. Модди прельщало закрывать одну из потребностей за счёт вполне симпатичного пациента, и это определённо являлось единственным, что играло роль. — Наблюдательный мальчик. Но такой неразумный, — он толкается в рот Санчеза до упора, меняя темп на мелкий и быстрый. — Как жаль, что мы скоро расстанемся.       Из лёгких будто выбили весь воздух. Уже самому хочется отстраниться, однако рука в волосах сильная, цепкая. «Я тебя не отпущу», — раздаётся в голове голосом Секби, и знакомая фраза тонет в кошмарном гоготе, в крике и в отбивающем один и тот же ритм колоколе. Короткий, короткий, короткий, пауза, два протяжных, пауза, короткий, пауза, короткий, протяжный, короткий, пауза, протяжный, пауза, протяжный, два коротких, протяжный.       — С-а-а-нчез, — тянет Модди хрипловато.       Названый задыхается. Его тошнит от размашистых толчков Модди, тошнит от липкого взгляда, тошнит от самого себя. Капитуляция. Он потерпел поражение в этой игре. Внеочередное.       Семя, попадающее в рот и неминуемо стекающее в горло, солёное и с привкусом крови. Хотя, быть может, последнее пациенту только кажется. Санчез сглатывает, плотно сжимая губы и жмурясь, отворачиваясь, словно от пощёчины, в единственном порыве: не услышать всё же достигшее ушей: «Ты прекрасно поработал сегодня».

***

      Смотреть на Модди тяжело. За час до своеобразной церемонии в честь выписки тот спрашивал, как у Санчеза дела, быть может, рассчитывая, что тот ответит «неважно» и останется в стенах психбольницы ещё на неделю-другую. Они, как ни в чём не бывало, рассматривают картины, нагло украденные пациентом из соседних помещений, обсуждают их, делая вид, что по чистой случайности стоят на критически небольшом расстоянии.       В карих глазах неприкрытое возбуждение смешивается со слепой злостью, удалившейся, кажется, на второй план. За последние несколько недель Санчез доставил главврачу немало проблем, а после выписки собирался создать новые. Оба осознавали это: почти что бывший пациент психбольницы видел каждую эмоцию во взгляде неотрывно смотрящего на него, говорившего с импровизированной сцены Модди. Рядом стоял Барси, недоумевающе взирая на развернувшееся представление, не отдавая себе отчёта о том, что послужило его причиной.       Казалось, дай одному из них волю, разложили бы друг друга, прижав к ножке ГНДРовского гриба, заботливо отстроенного Пугодом, соизволившим вернуться к деятельности в организации, а после приложили бы к ней посильнее головой. За всё.       — …Я хочу сделать объявление, — слова Модди смешиваются в голове Санчеза в несуразную кашу, поскольку мысли уже практически свободного человека заняты планами на ближайшие полдня. — Санчез с нами уже пятьдесят дней, дольше кого бы то ни было, и он демонстрирует положительную динамику. Состояние пациента заметно наладилось. Наконец, нам не будет необходимости его терпеть, — шутка выходит уж больно тоскливой, — ведь сегодня я официально его выписываю.

***

      Каждое гнусное и лживое слово о Барси, вылетавшее из уст Модди, лишь подкрепляло ощущение правильности выбора. Санчез стоял у входа в зал для выступлений, ставший местом проведения аукциона на подпольный рынок, с булавой в руках. Глаза его были устремлены на вещавшего на сцене человека, до неприличного хорошо смотревшегося в смокинге, заменившем привычный медицинский халат.       Он взял с собой лишь стаков пять динамита, уже методично расставленных по периметру психбольницы так, чтобы подорвать всё разом, и оружие. Ожидал, что может не вернуться живым, и всё-таки надел парадный, красного цвета костюм. Возможно, чтобы не было видно алых следов.       Всё произошло за считанные мгновения: свист фейерверка, разрезающие воздух элитры, взмах булавой и быстрое падение, удар, разрубающий тело Модди. Голова его, с широко распахнутыми глазами, окровавленная и изуродованная, катится в зрительский зал, останавливаясь в ногах Альцеста, лишь пару секунд назад одержавшего победу в аукционе и заполучившего во владение магазин за пятьсот алмазов, что, совершенно точно, уже покоились в личном сундуке главврача психбольницы.       Санчез смотрит на упавшее ничком тело без жалости, скорее безразлично: месть совершена, его работа на том окончена. Он подбирает голову Модди, которую спустя время водрузит на одну из полок дома на ледниках в качестве трофея, произнося выверенно доброжелательным тоном, заставляющим кровь стыть в жилах:       — Хорошего всем вечера, — чеканит каждое слово бывший пациент психбольницы, улыбаясь широко и размеренным шагом покидающий зал. Откуда-то из своей палаты хлопает Барси, не имевший даже возможности официально поприсутствовать на мероприятии, щёлкая зажигалкой.

***

      Сначала кажется, что это ему только мерещится. Но, нет, живой и здоровый участник его еженощных, имеющих каждый раз абсолютно идентичный сценарий, кошмаров стоит метрах в пяти напротив него, и острый топор поблёскивает в его руках при свете северного сияния. Модди молчит, не двигаясь с места, глядя на Санчеза даже разочарованно, будто тот предал его.       У хозяина ледников даже оружия с собой нет: кто поздней ночью додумался бы лететь сквозь тысячи метров на далёкие земли? Санчезу вновь не спалось, он, закрывая глаза, видел лишь до отвратительного знакомые карие радужки, до омерзительного узнаваемые черты лица, силуэт, слышал голос. Один, вполне конкретный. Шептавший бесконечно: «Я давно наблюдаю за тобой, Санчез».       Они не говорят друг другу ни слова, однако уязвлённый напряжённой тишиной владелец территории жестом показывает следовать за ним. Капкан хлопает дважды. Санчез знает, что приводит домой к себе саму смерть.       Модди молча дожидается, пока закипит вода в котле, пока заварится цветочный чай, пока опустеют их стаканы. Говорить им явно не о чем: Санчез стоит вплотную к своему бывшему лечащему врачу, ощущая, помимо горячего дыхания на губах, металлический холод топора вблизи собственного бедра. Модди целуется медленно, — никто их здесь не потревожит, — и Санчез ему иррационально поддаётся, кусает нижнюю губу из импульса личного отмщения, прижимает к себе ближе в попытках получить лишние несколько минут жизни, пытается забраться ледяными от страха подушечками под одежду, пробежаться по коже, доказать себе, что случившееся — реально.       — Нет, — Модди перехватывает его пальцы свободной рукой, смотря предупреждающе. Вероятно, Санчез отвлёкся на секунду или две: незваный гость пропал из его поля зрения.

***

      Секби приходил к нему дважды или трижды за прошедшую неделю, даже, как выяснилось после недолгих подсчётов, чаще, чем Барси и Алфёдов вместе взятые, принося всё новые и новые известия с острова. Санчез устал думать о его мотивах, устал от попыток подобраться к причинам его действий, только наливал уставшему после долгого пути знакомому похлёбку и слушал его рассказы, затягивавшиеся на часы, иногда задавая уточняющие вопросы или давая знак, что ещё заинтересован в монологе.       — Ты ещё слушаешь? — Секби спрашивал об этом чрезмерно часто, словно не был уверен в том, что кому-то есть до него дело. Санчез подмечал эту особенность и раньше, отдалённо связывая её с прошлым бывшего Дровосека, так называемого «нелюбимого сына».       — Да. И кто в итоге получил магнит? — на ледниках не были слышны ни сирены, ни падения метеоритов, сюда не доходили слухи и сплетни. Только бесконечные льды, кровожадная зона и не покидающие небо переливы северного сияния. Вначале Санчез задумывался над тем, чтобы, вопреки договорённостям СОВТ, принятым даже в ГНДР, выкрасть ценный блок прямо из-под носа слетавшихся к кратеру жителей острова, но отказался от риска.       — Лабус, насколько я понял, — задумчиво произнёс Секби.       — А что насчёт других? Никто больше не претендовал на магнит? Кто-то из ГНДР, Верстании, других организаций? — название «Ямакаси» не было готово сорваться с языка. Те, кто стал причиной его попадания в психбольницу, те, кто неоднократно предал его, так и не были наказаны. Каждые несколько дней Санчез устраивал вылазки в Незер, копая светокамень и набирая лаву для обсидиана. Сундуки его пополнялись якорями возрождения. — Или, быть может, Модди? — имя главврача было произнесено им впервые с выписки, впервые со дня злополучного аукциона, ставшего концом всего. Губы предательски начали покалывать от фантомных ощущений. Санчез отвёл взгляд от лица собеседника.       — Нет, все же договорились… — Секби начал отвечать чуть раньше, чем следовало, и, услышав последний вопрос, напрягся: — Подожди, так ты не в курсе? — он нахмурился, заметив изменения в поведении и позе Санчеза, бросившего непонимающий взгляд. — Модди не появлялся на острове уже неделю или две, я не считал. Говорят, кто-то зарубил его на аукционе на чёрный рынок Барси, но никто из тех, кто присутствовал на мероприятии в тот вечер, слухи не комментировал… Ты чего?       Санчеза мелко затрясло. Он точно видел его, чувствовал губы на своих, тёплую и сухую руку на собственных пальцах, слышал голос, совершенно такой же, как и всегда, но чуть надломленнее и тише.       — Он мёртв? — роковые слова сорвались с уст, и Санчез прикрыл глаза ненадолго, а после сжал кожу на руке, проверяя, по-настоящему всё происходит с ним.       — Никто не знает точно. Но, по моим сведениям, у него не было тотема бессмертия или жемчуга края, оставленного в безопасном месте, что могли бы спасти его.       Перед уходом Секби раскрывает руки, будто для объятия. Санчез что-то бормочет о необходимости заниматься расширением базы и резко отстраняется.

***

      Он просыпается от ощущения чего-то тяжёлого на собственном теле, придавливающего до боли ноги. Поднимать веки не спешит: кажется, кто-то нависает над ним, дыша в лицо быстро и рвано, от неизвестного несёт гарью и лавовым жаром. Санчез никогда не спит на спине. Санчез всегда закрывает ночью дверь на замок и отключает портал в Незер.       — Давай же, открой глаза, Санчез, — низкий голос заставляет мурашки прокатиться по телу, ощутить, как каждая клеточка тела выделяет холодный пот. Модди.       Одной рукой тот сжимает запястья пытавшегося отбиться Санчеза, другой держит топор у его шеи.       — Я видел в твоей гостиной один занимательный сувенир, кажется, голову, и, знаешь, отчего-то она подозрительно напомнила мою. Странно, не находишь? — Модди играл с ним так же, как играют хищники с добычей. Целовал яростно, не позволяя вырваться, проводил по чужим зубам языком, был уверен: Санчез не дёрнется. Прикусывал нижнюю губу, заставляя кровь из неё стекать по подбородку к шее, проводя по бледной коже остриём топора и раскрашивая его в алый. — Чувствуешь ли ты, как близка твоя смерть?       О, Санчез чувствовал. Смерть возбуждала его до изнеможения, и признать это на последних секундах жизни было до сумасшествия просто. Санчез приподнял голову, заставляя Модди немного притянуть к себе топор, и мазнул прокушенной губой по чужой щеке, приблизившись к уху с каким-то безумным смехом.       — Я заберу тебя с собой.       Тело его остаётся без головы через мгновение или ещё тысячу, красно-белая одежда разбросана по полу вокруг кровати, полка гостиной пустеет, дом остаётся открытым. Где-то вблизи бродят белые медведи, принюхивающиеся к следам крови на льду.

***

      Секби хмурит брови, замечая на табло спутника, отображающем количество сущностей в зоне досягаемости, число двадцать восемь всего лишь за десять минут до всеостровного собрания, на которое все обязались не опаздывать.       Был шанс, что Пугод, как всегда занятой, ещё не успел прилететь с базы, не отображающейся на устройствах отслеживания, и это было лишь отчасти так.       — Невидимка объявился, — Пугод приземляется рядом с Секби с до безумия обеспокоенным видом. Последнее, что нужно делать в случае нахождения на острове ГНДР её едва ли не главного недоброжелателя — покидать его. — Сколько? — лидер организации глядит на счётчик сущностей, после недоумённо обращая взгляд на собеседника. Двадцать восемь. Не хватает ровно двух человек.       Единственный стул, не имеющий флага, пустует, как, впрочем, и ещё один, с эмблемой СОВТ на спинке. Секби настороженно переглядывается с Барси.       Свет на крыше ледниковой базы тухнет спустя несколько месяцев бессменной работы. Секби приходит туда ещё через несколько дней, меняет лампы, убирает паутину. Он был здесь и раньше, с нескрываемым ужасом и преступной болью стирая алые следы с мебели.       В пещере, прорубленной в одном из айсбергов, встречает Барси:       — Так правильно, — сдавленно произносит тот. — Уверен, ему здесь лучше, чем на острове.       Но больше ни один крест не поднимается над уровнем моря. Недавно проходил слух, что на спутнике обнаружили двадцать девятую сущность. Кто-то видел крепкосложенного мужчину с окровавленным топором, вьющегося то у башни Секби, то у опустевшего, разрушенного, жуткого до мурашек здания психиатрической больницы.