Тишина между нами

Виктор лежал, опираясь на плечо Адама. Он был слаб, словно таял, как лёд за стенами хижины. Руки дрожали. Голос сорвался в шёпот. — Знаешь… когда ты исчез, я молился, чтобы ты умер. Чтобы ты исчез, будто кошмар. Но с каждым годом я понимал: я не боюсь тебя. Я боюсь себя. Того, что я сделал… и чего не сделал. Адам не отвечал сразу. Он смотрел в огонь - едва тлеющий, красный, как умирающее сердце. Наконец, сказал: — Я не хотел быть злом. Но я стал им. Не из природы, а из боли. Ты дал мне разум, но не дал смысла. Ты отвернулся - и я стал зеркалом. Тем, кем ты боялся стать сам. Виктор вздрогнул. Он не мог отрицать. Всё, что он презирал в нём, было отражением его собственной гордыни. Он хотел быть богом, но бежал, как ребенок. — Я не знал, как жить с виной, — прошептал Виктор. — Я заперся в науке, как в крепости. Но стены рушились, один за другим… — Люди отвергли меня, — сказал Адам. — Они не слушали. Но ты - ты даже не попробовал. Я был чистым, как снег. А потом ты бросил меня в грязь. Тишина. — Почему ты не убил меня? — спросил Виктор вдруг. — Было столько моментов. Ты мог. Адам посмотрел на него. Медленно. — Потому что где-то глубоко… я всё ещё надеялся. Что ты скажешь то, что сказал сегодня. Что ты увидишь во мне не ошибку, а сына. Слово повисло в воздухе. Тяжёлое. «Сын». Виктор сжал губы, и в глазах выступили слёзы. Он не плакал с тех пор, как умерла Элизабет. Тогда - от горя. Сейчас - от чего-то большего. От пронзительной, медленной правды. — Я не достоин прощения, — выдохнул он. Адам не спорил. Лишь положил руку ему на плечо. Тёплую. Сильную. Живую. — Может быть. Но ты достоин покоя. И тогда Виктор закрыл глаза. Ему не было легче. Не было спасения. Но было - принятие. Он не оправдал надежд. Он не был великим. Он просто был человеком, который сделал больной выбор… и заплатил цену.