Исступление

«Нет греха страшнее страсти»

Лао Цзы

Поместье Вознесенское,

русско-финляндская граница

9 июля 1996 года

      Погода к полудню становилась жарче. Воздух, как строптивая девица, трепетал от знойности небесного светила, наполняясь его безграничной жгучестью. Земля стала раскаленной: она будто бы плавилась под напором мучительной жары. На лазурно-голубом полотне, где-то далеко, наверху, до куда добирались лишь избранные, красовались извилистые, пушистые облака, похожие на необитаемые острова, спасающие своим телом всех живых существ от обжигающего солнца.       Майя сидела на резном стуле, едва заметно склонив голову вбок, и смотрела вдаль леса, где размытыми пятнами растворялись очертания сада. В ее осанке — прямой, уравновешенной, почти надменной — чувствовалась порода: благородство, не нуждающееся в подтверждении. Точно как живое воплощение статных аристократок Левицкого, подчеркивающего их достоинство и выдержку изящными мазками кисти.       Деревянные ставни, украшенные тонкой резьбой в форме листьев и лилий, были распахнуты настежь, что позволяло узреть все величие здешней природы: лес, дышащий своей фактурной глубиной и тенью, и сад, где природа словно замерла в дневном благоговении. Ветер, спустившийся с невысоких холмов, принес с собой едва уловимый, но многоцветный аромат терпкой полыни и мифически сладкий запах расцветающего Адониса — цветка, по легенде названного в честь древнегреческого бога. Как рассказывала матушка, бог Адонис, как и цветок, славился своей необычайной красотой, пленившей саму Афродиту. Его жизнь, унесенная столь рано, стала символом вечного круга: увядания и весеннего возрождения, расцвета. Майя, не умевшая жить без цели, долгое время искала себе образ для подражания, даже не подозревая, что нашла его еще в детстве на пожелтевших страницах разноцветной энциклопедии и в елейных сказаниях мамы.       Штейн вдохнула глубоко, медленно, позволяя тягучему воздуху после грозы разлиться по легким. Дурманящая влага окутывала изнутри, накатывая массивными волнами. В нос ударил плотный, маслянистый аромат лаванды. Он вызывал не радость, а легкое головокружение и раздражение, но Майя все же улыбнулась. Не от удовольствия, а от воспоминания.       — Больная, — ворчал Макаров с нарочито наигранной серьезностью, сидя на складном рыбацком стуле посреди свежескошенной травы. Он закатил глаза с театральной усталостью, будто наблюдал не садоводство, а абсурдный перформанс.       — С чего это вдруг? — Майя не разозлилась, скорее усмехнулась — за долгие годы знакомства с Владимиром она привыкла к его грубости и отстраненности. Как к гальке под ногами: иногда больно, но не смертельно. Она продолжила сидеть на корточках по уши в земле перед маленькой ямкой и с садовой лопаткой в руках. Рассматривая семена, девушка мысленно, словно художник-оформитель, представляла места, куда еще их можно посадить.       — Во-первых, ты уезжаешь куда попало и не знаешь, когда вернешься. Или вернешься ли вообще, — Володя пожал плечами, скрестив руки на груди. — Кто за твоим палисадником ухаживать будет? Во-вторых, пахнут сильно, цветут слишком пестро. Одни минусы. Нерациональное вложение.       Майя беззлобно махнула на него рукой, встала, не забыв прихватить с собой оставшиеся семена, и поплелась к лицевой части дома. В тот день она доделала задуманное под тяжелый и неодобрительный взгляд Владимира, который время от времени стоял у нее над душой.       Сейчас воспоминание об этом моменте резонировало особенно остро. Тогда было тихое, простое счастье — непоказное, без гарантии. А сейчас… сейчас в голове разгорался неистовый костер под давлением со всех сторон. Однако душа все равно радовалась взбалмошно горячим проявлением погоды и не менее греющим воспоминаниям. Каких-то пару дней назад всюду царствовал холод со своими преследующими мрачными тенями, по-особенному отчетливо чувствовались потоки северного ветра. Деревья, как каменные истуканы, застыли в своеобразных позах. И хоть худшее прошло, уныние и серость безвременья продолжали витать на фоне насыщенно-зеленых крон многолетних деревьев. Майя жила в отрывках прошлого, рылась в памяти, как в старом сундуке: осторожно, но с жадностью. Там был Владимир — живой, раздраженный, внимательный по-своему. Его голос, касания, присущая резкость — ничто не могло заменить это. Они не виделись с начала зимы — Штейн знала, что он должен был отправиться в Припять, но вот что произошло с ним и Юрием дальше оставалось за границей ее доступа. Но она предполагала. Предполагала самое худшее. Чувствовала осколок, который не позволял дышать. «Wir wollen das Beste hoffen, aber wir müssen uns auf das Schlimmste einstellen», — так говорил отец перед тем, как Майя ушла служить в армию по контракту. После знакомства с Макаровым слова папы стали новой молитвой.       Мнимое спокойствие на лице девушки не дрогнуло даже в момент, когда в ногах страшно закололо — затекли после долгого, почти статуйного сидения. Тело привычно замерло, подчинившись выученной дисциплине. Стальная выдержка, почти неестественная терпимость к боли — сначала это вбивали в нее в школе, затем в армии. То, что подразумевалось как игра в силу, стало ее единственной защитой.       Стояла пасторальная тишина: медленный шелест листвы и редкий гул цикад в траве. Повсюду веяло таким умиротворением и спокойствием, что глаза невольно закрывались. Обманчивые чувства, не несущие за собой никакой безопасности. Иллюзия неестественной гармонии. Последние годы научили: тишина — это не мир, а просто пауза перед чем-то худшим. Покой стал сном. И даже не настоящим. Просто сном, в который невозможно погрузиться до конца.       Поначалу, когда Майе удалось покинуть «последний приют» — место, в котором все было искусственным: воздух, свет, сама мысль о будущем, — мир снаружи показался ей не просто просторным, а безбрежным. Свобода обрушилась на нее резко, как холодный ветер после тесной, душной комнаты. Казалось, вот оно, долгожданное открытое небо, настоящая земля под ногами, дыхание без фильтра. Однако эта заветная независимость очень быстро надоела. На смену эйфории пришла однотонность бытия. Свобода, о которой она столько мечтала, оказалась бесформенной. Простор — это еще не путь, не опора, не цель. Дни текли, не оставляя следов. И вскоре все слилось в одну тусклую полосу: ни вражеских радаров, ни миссий, ни ориентиров. Пустота без малейшего шороха. Без угрозы. Без смысла. Майя не могла жить в этом вязком спокойствии. Оно будто размывало границы ее сущности бытия. В то же время мысль о том, чтобы вернуться в армию, вызывала в ней сухое раздражение. Не страх, не печаль, а ту самую холодную отстраненность, с которой человек смотрел на те вещи, которые навсегда стали для него чужими. Та идеология и вера, которую она исповедовала, осыпалась, как позолота, об жестокие реалии. Остался фундамент переменной — суть служения. Острая, неудобная, непонятная. Слепое подчинение приказам без права выбора. Она просто не вписывалась в устав.       Штейн опустила голову на руки и протерла глаза. Казалось, даже птицы в округе замолкли, уподобляясь отчаянию бывшего капитана. Как считала Майя, она от природы была отважной, но не безумной — в ее понимание «безумие» — это не то, что пряталось в войне, а то, что жило в повседневном: в офисах, где люди проводили целые жизни в чужих системах; в домах, где вечный долг перед голодными ртами сжигал желания жить; в бессмысленной гибели «за идеи», к которым не было ни любви, ни веры, и их выполняли просто потому что так «правильно», потому что так приказали сделать. Это было ее мнение и понимание. Непопулярное, но честное. Хотя как однажды высказался Юрий по поводу поведения Майи: «Бравая и сильная отвага граничит с сумасшествием, потому что там, где есть бесстрашие, стираются всякие границы реального мира». Хорошее изречение, пусть порой оно противоречило само себе. Одно из немногих, что Волков успел «унаследовать» Майе, прежде чем их пути в каком-то смысле разошлись. Такова судьба. Ему хватило безумия присоединиться к движению Захаева, стать близким соратником Макарова, избрать свою цель служения и действовать так, как он считал правильным, а не так, как предписывал устав. Штейн хватило лишь на увольнение из армии и редкую помощь Имрану и Виктору. Вот и вся ее прославленная смелость, воспетая на множественных вечерах. Да и в целом, если подумать, какие приключения Майя хотела найти, уходя из родных краев в никуда? У нее нет обид, нет врагов, ей даже некому мстить! Вся эта идея была изначально глупым капризом взрослого ребенка, который хотел дорваться до свободы. Итак, свобода оказалась не такой уж интересной. По крайней мере, в этом лесу.       Она жаждила покоя, но ненавидела спокойствие. Что же тогда для нее покой? Ночевать на военных базах, быть всегда на грани жизни и смерти? Или просто быть рядом с Макаровым, неважно где, зачем и для чего?       Каждая новая мысль жгла язык, оставляя чувство горечи. Больнее всего было признаться в совершенных ошибках, находясь далеко от настоящего дома, погрязнув с ног до головы в смертных грехах. Искупление? Уже и исправлять-то нечего. Принятие? Нет, если она примет новую реальность, то больше никогда не выберется из нее.       Протерев себя по затекшим ногам, Майя встала со стула, отставив его обратно к столу. Из окна вновь донесся аромат, на этот раз яблок. Терпкий, тягучий и сладковатый, как сок экзотических десертов. Такие места, глухие и оторванные от времени, всегда пахли для нее именно так. Яблоками. Возможно, виной тому были бесчисленные, чужие и собственные, дачи, на которых одно время отсиживались Владимир и Майя? С наступлением осени деревья освобождали себя от оков плодов, и деревенские жители, не успевавшие собрать урожай, оставляли на траве огромное количество зеленоватых яблок, которые быстро гнили. И трава под ними быстро темнела, становилась напитанной соком, забродившей. В этих неразнообразных яствах очень любили деловито копошиться вороны. Макаров не выносил этого зрелища, его чуть ли не бесили птицы, которые кружили вокруг их временного убежища. Он постоянно прогонял их.       — Собери яблоки и выкинь их куда-нибудь. Пусть вместе с воронами идут гнить на соседний участок, — бурчал Владимир, снимая старую куртку и вешая ее обратно на крючок. В тот день он был особенно не доволен.       Осень выдалась мокрой, с тяжелыми свинцовыми облаками, которые будто вросли в небо и не собирались уходить. Яблоки — кислые, плотные, с зеленым налетом и желтыми боками — падали на землю с глухим, влажным звуком. Их становилось так много, что трава под деревьями казалась уже не травой, а россыпью мякоти.       — Почему я? — спросила Майя, оперевшись плечом об косяк и скрестив руки на груди. — Им все равно, — она пожала плечами.       — Мне — нет, — отрезал Макаров, вытирая ладони о штанины. На вопрос он так и не ответил. Мужчина не смотрел на нее, просто прошел обратно внутрь и сел к столу, где валялись чертежи и планы. Вороны вернутся, он это знал. Но дело было не в яблоках. Не в птицах. Дело было в порядке, который он, несмотря ни на что, пытался удержать.       Майя отступила от окна, словно запах яблок, набухший в воздухе, вытолкнул ее из очередных воспоминаний. Все внутри стихло, но тишина была уже иной: не отрешенной, а наполненной чем-то неясным, словно зал впитала в себя отглас их с Владимиром разговора, сорванного осенью много лет назад.       Она прошла через комнату медленно, не спеша. Ступни мягко скользили по прохладному деревянному полу. В окне что-то мелькнуло — птица или просто перекрестный порыв ветра в листве. Майя наклонилась, раздула остатки углей в камине и подложила щепку. Вновь вспыхнувшее пламя дрогнуло, отразившись в стекле окна. Снаружи — жара, гниющие яблоки и, возможно, те же самые вороны.

***

      Закат неторопливо растекался по небу, как пролитое вино — густой, медленный, с оттенками янтаря и пыльной розы. Облака казались почти неподвижными, как будто бы небо затаило дыхание. Лес за окном стал темнее, сад грустнее, словно они вдвоем втягивали в себя последние лучи заходящего солнца. В стекле окна мягко пульсировал отсвет духовки — едва уловимое дыхание огня в такт выцветающему свету.       Майя стояла на кухне, закатав рукава. В доме пахло розмарином, чесноком и жарящимся мясом — запахами редкими, почти чуждыми будням. Она редко готовила по-настоящему: не потому что не умела, не потому что не хотела, просто в ее прошлом не было для этого ни условий, ни привычки. На передовой еда была топливом, не ритуалом. Но здесь, в условной безопасности, у нее было право на простые излишества — ароматные блюда, тишину, горячую воду. Отличная возможность сменить твердую землю на мягкую кровать.       Майя нагнулась, приоткрыла духовку: оттуда вырвался теплый пар с солоновато-пряным запахом запеченного картофеля. В этот момент раздался скрип — негромкий, но выразительный, как будто дерево само не выдержало тишины. Скрип открывающейся входной двери. Так обычно заходили те, кто предпочел бы остаться незамеченным. Штейн знала не по наслышке.       Тишина звенящая, как перед выстрелом. Ни шагов, ни голосов. Только эхом в памяти разворачивались старые тревоги. Инстинкт сработал быстрее разума: она выпрямилась, вытерла руки о полотенце, висящее на ручке духовки, сняла пистолет с привычного укрытия за полкой. Движения были четкими, выверенными, без паники. Страх в ее мире всегда наступал с опозданием, когда уже можно было его позволить. Сердце билось учащеннее обычного, но не настолько сильно, чтобы выпрыгнуть из груди. Майя прошла вглубь комнаты, затаилась за косяком и выглянула в холл.       На пороге стоял он. Владимир Макаров. Усталый, небритый, с оружейной сумкой через плечо. Он молча возился с замком, словно даже не чувствовал, что от его появления сжался воздух. Он снял сумку, бесцеремонно бросил в угол и коротким движением дернул шеей, разминая плечи. Взгляд прошелся по комнате лениво, но точно до тех пор, пока не нашел ее. Она уже стояла открыто, не пряталась, но оружие держала наготове.       — Опусти, — сказал Владимир, глядя на ее пистолет.       Майя не пошевелилась. Только смотрела.       — Серьезно? — Макаров едва заметно приподнял бровь. — Ты бы в меня и правда стреляла?       Майя медленно опустила оружие. Пальцы все еще дрожали, но это была не боязнь. Скорее, внутренняя сейсмограмма: тело еще считывало тревогу, разум уже начинал верить в реальность происходящего.       — Рембрандт. «Возвращение блудного сына», — насупившись, слабо произнесла Штейн. Ирония в голосе была нескрываемой. Непонятно, что конкретно она испытывала сейчас, увидев его. Майя так скучала, так желала, а теперь просто стояла, испытывая странную смесь эмоций. И вот опять при виде вернувшегося Владимира она вспоминала все самое плохое, выворачивала наружу все негативные эмоции.       — Пахнет хорошо, — сказал Владимир, тактично проигнорировав ее реплику. Он кивнул в сторону кухни и прошел мимо нее. Без объяснений, без пафоса. Как будто это был обычный день. Как будто его не было не полгода, а несколько часов.       Штейн пошла за ним, медленно. Она анализировала себя. Внутри все кипело — от обиды, от нежелания радоваться, от желания понять. Она убрала пистолет, резкий звук металла о дерево прогремел в тишине, как вечевой колокол. Затем снова движения: ровные, непривычно хозяйственные. Она достала картошку, расставила приборы, отмерила два аккуратных жеста. Все это молча, блуждая глазами вокруг всего, но только не него. Но каждое ее движение сопровождалось наблюдением со стороны. Не глазам. Телом. Чуть заметным разворотом плеч, переменой дыхания. Когда она поставила перед ним тарелку и села напротив, настала пауза. Глухая, густая, как тень в пустом доме. Он ел не спеша, аккуратно, как человек, отвыкший от нормальной еды. Майя, не притронувшись к блюдам, только и смотрела, но не на него, а сквозь него, пытаясь нащупать, где была граница между правдой и привычкой.       — Театральная пауза затянулась, — вполголоса промолвила Штейн и кивнула каким-то своим мыслям.       — Хочешь что-то узнать?       — Что это было? Ты исчез. Ни слова. Припять. Полгода. А теперь просто заходишь и ешь картошку и мясо?       — Мы строим новую Россию, — короткий ответ и звонкий лязг посуды. Владимир решил не вдаваться в подробности, особенно того, что произошло в Припяти. — Этого достаточно для понимания.       — Я это уже пятый год слышу, — Майя вскинула руками, встрепенувшись. — Мой покойной отец, Царствие ему Небесное, говорил то же самое. И про свою ГДР, и про надежду, и про «теперь все изменится». И что в итоге?       — Те страны были обречены, — Макаров больше не смотрел на нее. Его лицо не менялось, но по пальцам, сжавшим вилку, можно было понять: раздражение поднималось, как накипь. Следующие слова были сказаны холоднее и тверже. — Хватит ныть. У тебя был шанс присоединиться ко мне. Ты сделала выбор. Ты отказалась. И все равно каждый раз жалуешься.       Майя покачала головой. Сейчас она больше походила на возмущенный чайник. В отличие от своего оппонента Штейн говорила громко, на грани крика, отчеканивая каждое слово:       — Потому что я сомневаюсь. Все, кто так слепо идет за Захаевым, в итоге гибнут. И за что? За чужие прихоти? Ради его иллюзий?       Макаров посмотрел на нее исподлобья, замерев:       — А ты не будь слепа и не сомневайся.       Майя встала, словно не выдержала этого взгляда. Отошла к раковине, спиной к нему. Схватилась за край столешницы. Не для драмы, а просто, чтобы заземлиться.       — Клянусь богом, Макаров, ты роешь себе могилу.       — И ты ляжешь туда первой, — Владимир встал, подошел к раковине, не мешая Майе, налил себе воды — сделал все так спокойно, будто и правда был дома, как раньше. Его слова были резкими, грубыми, но поведение и голос — нет. Это пугало сильнее криков и угроз. — Ад ждет тебя.       Жидкость в стакане дрожала от касания стекла к мойке. Он пил неторопливо, без спешки. Все делал медленно. Это раздражало. Издевается? Майя наблюдала за этим, все еще стоя у раковины. Грудь вздымалась часто, но не от усталости. Гнев в ней начал затухать, как затухал огонь в камине, когда дрова обугливались до светло-серой золы. Она выдохнула. Глубоко. Словно только сейчас почувствовала, как сильно устала за все эти месяцы молчания и одиночных вечеров.       — Ты вернулся, — Майя произнесла это скорее себе, чем ему.       — Гениальное заключение, — почти шепот, хриплый. Владимир поставил стакан дном вверх на столешницу рядом.       — Я ждала.       — Знаю.       Он не стал подходить ближе, не попытался прикоснуться, не дал ни единого жеста, который можно было бы расценить как сожаление. Оставался в своей обычной настороженности, выученной холодной отстраненности. Но в его лице было нечто иное, чего не могла разгадать Майя. Она взяла его за запястье. Спокойно, не с рывком, не с упреком. Просто, чтобы почувствовать, что он здесь, что он живой, теплый, настоящий. Впервые за долгое время ей не нужно было подтверждение через угрозу или отточенную фразу.       — Я знаю, что злюсь каждый раз. Я реально не могу так жить. И не хочу жить, как раньше.       Он медленно убрал ее ладонь с запястья, но не отстранился.       — Время решает многое, а у тебя его практически не осталось. Теперь у тебя существует только две стороны, ты обязана выбрать одну из них, — Макаров прищурился. — Поверь, я смогу пережить твою утрату. Сомневаешься ты или нет, хочешь ли ты оставить что-то или, напротив, возродить — это уже неважно. Мир изменится безвозвратно, и ты не сможешь никак на это повлиять.       «Хочешь сказать, что мне остается стать врагом своего же народа?» — вопрос остался неозвученным и потонул вместе с ней. Неужели ее сломали?

***

      Майя сидела в кресле, перекинув одну ногу через подлокотник, и лениво перелистывала страницы давно зачитанного тома. «Бесы» Достоевского. Не столько ради сюжета, сколько ради Ставрогина. Не за грехи она держала с ним параллель, а за странное, тревожное равновесие между пустотой и притяжением. Она, подобно ему, запуталась в собственных сетях, созданных из густой, цепкой лжи. Лжи всем. И себе, и окружающим. Распятая между абсолютом и условностью, Майя пресыщалась тоской и расколотостью, тяготела ко всему: к добру и ко злу, к свету и тьме. Все стало тонким налетом. Девушка искала и в этих поисках потеряла свою суть: вера, идеалы, логос — что теперь для нее значали эти слова? Найдя однажды предназначения, сможет ли она нести этот крест?       Майя захлопнула книгу и, отставив руку в бок, роман сполз на тумбочку рядом, глухо ударившись. Штейн чуть наклонилась вперед, взгляд скользнул к двери. Где-то в доме, наверняка, из стороны в сторону бродил Володя. Что-то думал, что-то решал. Так было всегда. Макаров приходил домой, и большую часть времени они проводили раздельно, занимались своими делами. Раньше Майю злила эта закономерность, теперь же утомляла, точнее, осаждала, как плотный туман, в котором трудно было отличить тоску и скуку от одиночества.       Она сильнее впечаталась в дверь, словно могла взглядом остановить или наоборот приблизить неизбежное. Снаружи послышались мягкие шаги по деревянной лестнице. Скрип знакомой половицы, тишина между шагами и короткий, почти вежливый стук.       — Да, — ответила Майя, хотя знала, что разрешение Владимиру явно не требовалось. Он бы и так зашел, а этот формальный жест всего лишь имитация уважения и напоминание, что он умел быть внимательным, когда хотел этого.       Дверь открылась, и Макаров нырнул в комнату. Не спеша, но уверено. Мужчина держал скрещенные руки за спиной. Он оценивающе останавливался на каждой детали комнаты, будто сверялся с чем-то своим. Особое внимание уделил лежащему роману на тумбочке.       — Русская классика, — сказал Владимир негромко, беря книгу в руки, как сокровище. Макаров одобрительно кивнул. — Очень хорошо, — поставил на полку, чуть склонив голову.       Майя ничего не ответила. Она знала о его любви к классической поэзии и прозе и поэтому изначально начинала читать все это ради него. Не из принуждения или просьб, а из желания приблизиться, понравиться. Из уважения к его тишине, к той особенной манере, с которой он произносил стихи, подчеркивая важное, будто вытаскивал из строки невидимую нить. Во всех книгах, хоть раз попавших в руки Володи, на полях красовались аккуратные пометки на русском языке.       В редкие вечера, казавшиеся теперь выцветшими, Макаров читал ей вслух любимые отрывки, отмеченные простым карандашом. Самым драгоценным моментом стало прочтение Федора Сологуба. Его строки впитывались в них обоих, как зыбкий дым в ткань. Невесомо, без запаха и формы, но навсегда.

Недотыкомку серую Хоть со мной умертви ты, ехидную, Чтоб она хоть в тоску панихидную Не ругалась над прахом моим.

      Голос Володи был ровным, без театральной эмоциональности и сильного надрыва. Чистое, тихое прочтение, сидя на кровати, едва касаясь рукой — или скорее случайно задевая — ее плеча. Штейн лежала рядом с растрепанными, мокрыми волосами после душа, полностью сосредоточенной на стихотворении.       В тот вечер Майя первый раз задумалась о том, что будет, когда она умрет.       — Что для тебя значит смерть? — девичий шепот. Неожиданный, но волнующий вопрос, и взгляд, сначала задержавшийся на советском красном ковре под ногами, а затем переведенный на него.       Макаров усмехнулся и продолжил осматривать спальню так, будто бы никогда здесь не был.       — Таблицы новые повесила?       — Какие? — Майя проследила за взглядом мужчины и повернулась назад. — А, ты про эти. Ко мне полтора месяца назад брат приезжал, сказал, что мне жизненно необходимо повесить их. Поэтому это его мученики.       Владимир промолчал в ответ, утвердительно кивая. Разлука относительно других разов была не особо долго, но мысли о том, с чего раскрутить простой разговор, не построенный на взаимной пропаганде интересов, присутствовали и изъедали изнутри. Повседневные диалоги ни о чем у них никогда не клеились. Непонятное, мерзкое напряжение, прилипшее к коже, будто бы заполняло всю комнату. Или так казалось только Майе — зная Макарова, она была практически на девяносто процентов уверена, что подобные вещи его не волновали. Голова забита другим.       — А… — Майя смущенно запустила руку в волосы, быстро соображая, что же сказать дальше. — Ты чего пришел?       Штейн, поняв, как прозвучал вопрос, и увидев мимолетное изумление на лице Макарова, мысленно сматерилась и ударила себя по лицу. Лучше бы продолжала молчать. Кто ее вообще заставил рот открыть? Майя посчитала, что она была все-таки рада видеть Владимира, но только не знала, как это правильно выразить. Поцелуи, объятия и другие атрибуты любви без явной причины в их отношениях были как-то… неприятны?       «Молодец, Майя, гениальный вопрос гениального человека, так держать», — девушка стушевалась и обреченно выдохнула. Не этого она от себя ожидала, когда представляла вечер с Володей.       — Я имела в виду… Неужели ты уже закончил все свои дела?       — Нет, не закончил, — Макаров снова предпочел умолчать о покушении на Захаева и его восстановлении после потери руки. Они какое-то время продолжали стоять в тишине, пока Владимир не продолжил: — Заехал на ночь тебя увидеть, пока время позволяет.       Майя, услышав, что Владимир сам захотел с ней встретиться, слабо улыбнулась. Мужчина повернул голову и осмотрел свою пассию с ног до головы:       — Тебе идет домашняя одежда.       Улыбка Штейн пропала, и на место ей пришло смущение от такого явного комплимента. Она нервно сжала нижний край шорт, теребя аккуратный шов, заведомо зная, что будет дальше. Каждый раз все начиналось одинаково, без особых прелюдий. Хватало одного обоюдного согласия и продолжительной разлуки, чтобы снова лечь в постель вместе.       Макаров медленно подошел ближе, убирал с лица девушки тонкие пряди волос, выбившиеся из маленького пучка. У Майи по-прежнему было каре, но волосы, по всей видимости, слегка отросли, раз она смогла сделать что-то кроме короткого хвостика. Уголки рта Владимира чуть дрогнули от этих мыслей. Ему нравилось подмечать мелочные изменения в Штейн, он находил это занятие весьма увлекательным.       Девушке в нос ударил резкий запах сигарет. Она осторожно стряхнула невидимую грязь с плеча пиджака мужчины, не зная, зачем это сделала. Он потянул ее за руку, тут же отпустив, когда Майя встала. Штейн сняла резинку, и копна русых волос упала на плечи. Ее разум начал сопротивляться, его кидало из одной крайности в другую. С одной стороны, идея близости с любимым Владимиром казалась занимательной, интересной и, главное, крайне желанной. На другой чаше весов лежала иррациональная, ничем неоправданная тревога Майи. А что, если Макаров привел хвост? А что, если на них нападут? А что, если это все игра? Что если это не по-настоящему?       Штейн окончательно пришла в себя, когда ощутила привкус табака на родных губах. Поцелуй не был таким же, как раньше. Макаров поцеловал ее не спеша, с почтением, словно в молитве. Воздух между ними дрожал от напряжения, от желания, не нашедшего еще выхода, но уже обладавшего каждым движением, каждым взглядом. Владимир поднял руку, немного грубо коснулся ее щеки подушечками пальцев, резкими и заметными движениями. Майя не отстранилась, и тогда ладонь Макарова легла на ее шею, скользнув перед этим вдоль линии челюсти, ощущая, как бьется пульс под бледной кожей. Теперь его поцелуй не просил — он требовал, взывал, сжигал. Владимир позволил испытать себе вкус ее дрожащей, живой близости. Исчезло все, кроме необузданной потребности быть ближе. Майя мягко вырвалась из хватки, разрывая поцелуй.       — Подожди, Володя, — она провела ладонями по волосам, стараясь пригладить растрепанные пряди, и отступила на шаг. — А если кто-нибудь нагрянет? Вы ведь не любители предупреждать о своих визитах…       — Каждый раз одно и то же, — с раздражением прорычал он, потирая переносицу. — В дом на границе? Кто, по-твоему, сюда явится? Кому ты тут нужна? Медведям?       — Но медв…       — Вот именно, — перебил Владимир, расстегивая пиджак и не сводя с нее взгляда из-под бровей. Взгляд был тяжелым, прожигающим. Он молча положил пиджак на стол и шагнул ближе, снова подходя почти вплотную.       Майя прикусила губу. Слова застряли в горле, дыхание сбилось. Она чувствовала себя загнанной — и желанной. Страх еще теплел в груди, но страсть захлестнула с головой, выжигая сомнения.       Он стащил с нее тонкий лонгслив — мягким, почти небрежным жестом — и задержал взгляд на ее обнаженном торсе, едва прикрытом простым ситцевым бюстгальтером, в котором было что-то на удивление уязвимое и трогательное.       Владимир настойчиво провел ладонью по ее макушке, затем мягко, но уверенно ухватил толстую прядь волос, оттягивая назад. Его лицо приблизилось к ее, и губы слились в поцелуе, полном томительного влечения, похожего на трепетание пытливого жала. Макаров обвил руками осиную талию, крепко прижимая ее к себе с пылом, которым он, казалось, мог зажечь воздух вокруг. Под ногами словно исчезала почва — мир растворялся, уступая место стремительному пульсу, пробегавшему по нервам. Вихрь предвкушения и всепоглощающей власти захватил их, кружил, опьянял, оставляя лишь дыхание и жар прикосновений.       Беспорядочные поцелуи жадно срывались с его губ, опускаясь все ниже — к изящной линии шеи, к ключицам. При каждом касании Майю пробирала дрожь: по коже бежали мурашки, а внутри все пылало, будто дикий, неукротимый огонь. Разум застилало горячей дымкой, подчиняя тело инстинкту. Владимир грубо провел носом по изгибу ее шеи, вдыхая до боли знакомый аромат ванили, смешанный с чем-то диким, ягодным, живым. Он резко остановился, впился зубами в ее бледную кожу — жадно, без пощады, оставляя на ней алый след. Майя тихо вскрикнула и выгнулась ему навстречу.

Грехопадение

      Владимир тут же накрыл укус горячими, требовательными поцелуями, словно хотел запечатать на ней и боль, и свое право. В каждом касании горела жадность, которую он больше не собирался сдерживать. Его ладони с нетерпением скользили по телу Майи — цепко, требовательно, не оставляя ни сантиметра в покое. Она извивалась под его руками, беспомощно подчиненная каждому движению. Тянулась к нему губами, будто моля о поцелуе, но он намеренно удерживал дистанцию — власть принадлежала не ей. Его жаркие прикосновения были не лаской, а приказом, и она подчинялась ему с жаждой, граничащей с безумием.       Штейн, охваченная этой плотной, тягостной страстью, расстегивала пуговицы с его рубашки практически вслепую, раздвигая ткань и стягивая ее прочь — туда же, где минутой раньше исчез лонгслив. Пальцы дрожали, когда она провела ими по рельефу пресса, очерчивая линии татуировок и опускаясь все ниже. Макаров молча расстегнул ремень — резким, отрывистым движением — и избавился от брюк. Его руки тут же потянулись к шортам Майи, уверенно стягивая ненужные атрибуты одежды. В его прикосновениях не было нежности — только сосредоточенность и внутренняя ярость, с которой он возвращал себе то, что считал своим. — Так и будем здесь стоять? — мужчина заглянул в глаза девушки, кладя вещи Майи на стол. — Вряд ли нам здесь будет удобно. Штейн наконец-то улыбнулась — коротко, искренне, как отпущение. Смущение испарилось, страхи рассыпались. Все, что оставалось внутри, — жгучее желание, сведенное к одному: Макаров. Отсутствие контроля над собой. Она взяла его за руку, но не вела, скорее подчиненно приглашала. Подойдя к кровати, устроилась на его коленях, расставив бедра, будто сама подставлялась под власть, за которую давно отказалась бороться. Майя потянулась к нему, но не успела — Макаров перехватил инициативу раньше. Его ладони скользнули по внутренней стороне ее бедер, сминая влажную от напряжения ткань. Она вздохнула, не пытаясь сдерживаться, — и тут же затаила дыхание, когда он провел пальцами вдоль самой чувствительной линии, как бы проверяя, сколько еще она выдержит под его рукой. Владимир наблюдал за ней внимательно, следил за каждым движением, за каждой отдачей тела, ловил изгиб. Осторожность была ему чужда: он кусал, хватал, подавлял, впечатывал каждое движение в ее память. Она непроизвольно двигалась навстречу, терлась, искала больше. Но Макаров не поддавался порыву. Его хватка на ее бедрах была не ласковой, скорее твердой, не дающей сбиться с его ритма. В этот момент она не принадлежала себе — он не оставил ей такой роскоши.       Владимир убрал пальцы с ткани, и тут же рядом с ним раздался короткий, сдавленный выдох. Разочарование.       — Потерпи, — бросил он, наклоняясь к ее щеке, чтобы поцеловать. Штейн едва заметно нахмурилась, когда к коже прижалась щетина — колкая, почти щекочущая. Странно, что до этого она будто не замечала ее. Пальцы расстегнули лифчик, после чего холодные ладони скользнули по спине. Контраст температур заставил Майю вздрогнуть, кожа натянулась, дыхание сбилось.       — Имей совесть, Володь, — пробормотала Майя, успев проследить взором за тем, как белье исчезло, и вновь посмотрела на него. — Я, между прочим, за свои деньги его покупала. Уважай труд.       — Все уважаю, — усмехнулся он, не прекращая движения — кончиками пальцев медленно провел по позвоночнику от шеи до поясницы. Девушка улыбнулась и выгнулась навстречу, вцепившись пальцами в его плечи, медленно откидывая голову назад. Владимир рассматривал открывшееся ему тело и довольно склонил голову. Томные, приглушенные вздохи лихорадили, его движения стали резче, будто что-то в нем сдвинулось. Макаров обхватил грудь Майи, сжимая. Потом наклонился, снова прикусил кожу на шее, оставляя на ней след. Не остановился, поднимался выше, цепляя зубами за линию подбородка, улавливая дрожь, пробегающую по телу Майи. Его свободная рука опустилась вниз, легко, без колебаний. Пальцы прошлись по ягодице, сместились на бедро, затем медленно скользнули по низу живота, и не теряя волну вспышки, он опустил ладонь в трусы. Нашел клитор и коснулся его. Без прелюдий, сразу. На мгновение накрывшее Майю чувство беспомощности лишь сильнее толкнуло ее в накатывающую острую агонию, уже почти болезненную. Он почувствовал это. Все сводилось к одному. Ни слов, ни пауз, только короткий, хищный взгляд; ни ласки, ни суеты, только холодная уверенность.       Владимир медленно, с почти издевательской точностью начал массировать клитор, и в тот же миг тело Майи дернулось, дыхание оборвалось на вдохе. Бедра Майи двигались в том ритме, который задавал он: неосознанно, слепо, подчиненно, как будто между ее желаниями и его действиями не было границ. Штейн пыталась удержать контроль над собой, но он рассыпался под пальцами, как мокрый песок. Стоны, которые она пыталась сдерживать, все равно прорывались. Тихие, натянутые, будто вырванные изнутри. Она не просто ощущала удовольствие — оно овладевало телом, вытесняя все остальное: мысли, стыд, голос. Остались только реакция, пульс, дрожь.       — Ложись, — коротко бросил Макаров, вытаскивая руку. Звучало как приказ.       — Ты же изводишь меня, — выдохнула Майя, оскалившись, но в голосе дрожала усталость, похожая на нужду.       Она кивнула почти машинально, соскользнула с его колен и, не оглядываясь, легла на кровать. Движения были быстрые, неуверенные — в теле все еще пульсировал ритм, заданный им. Макаров избавил их обоих от остатка одежды и оказался над ней. Навис, будто закрывая собой весь воздух, уперся ладонями в матрас по обе стороны от ее головы.       Он наклонился не для поцелуя, а чтобы ощутить плечи, ключицы, живот. Он вгрызался в них, неуклюже, беспорядочно, с жадностью человека, который слишком долго держал все внутри. Не нежность, скорее вольтаж, который с ней он не умел разрядить иначе. Он касался губами тех же мест, которые только что оставил красными, будто хотел стереть следы собственного нетерпения. Майя цеплялась за простыню, словно та могла заземлить и вернуть ее, а другой рукой гладила его волосы. Неуверенно, почти медитативно, лишь бы не потерять связь с происходящим. Владимир обычно не терпел таких прикосновений: они сбивали его, мешали держать контроль. Но сейчас он ничего не сказал, не сделал. В этот раз позволил. Или не смог отказать.       Когда он, наконец, раздвинул ее ноги шире и вошел в нее, тело словно захлебнулось. Майя чувствовала, как все вздымалось: грудная клетка, дыхание, память. Макаров двигался неторопливо, с точной мерой. Он смотрел ей прямо в лицо, ловил малейшее сокращение мышц, малейший отклик, не спуская глаз, как если бы в этом взгляде и была вся его речь, вся причина, по которой он вернулся.       Владимир опустил голову к ее уху, что-то сказал тихо, сбито, почти на выдохе, но в жарком гуле Майя не поняла ни единого слова. Все, что она слышала — это его дыхание, плотное и теплое, скользящее по коже. Его рука медленно скользнула вниз, снова коснулась клитора. Движения были отточенные, никуда не спешащие, будто он слушал не тело, а то, как она молчит между вздохами. Внизу тянуло глубоким, вязким ощущением, которое росло изнутри. Казалось, оно вот-вот захлестнет и больше не остановится. Волны накатывали не резко, а постепенно, как ритм дыхания, который вдруг сбился. Сначала просто приятно, потом острее, сильнее, пока в один момент все не оборвалось. Внутри стало слишком горячо, слишком тесно, и это «слишком» потянуло ее с головой. Последняя, самая мощная волна. Они продолжали двигаться, не теряя ритма, будто старались остаться в этом напряженном пике чуть дольше. Майе хотелось одновременно продлить и закончить эту пульсацию. Штейн едва слышно выдохнула сквозь сжатое горло; короткий, дрожащий звук, почти смешок, когда ее тело пробила мелкая дрожь от разрядки. Руки сжались в простыне, и на секунду она замерла. Владимир вскоре сам ощутил, как что-то внутри резко и тяжело сорвалось. Тепло разлилось под кожей, мышцы напряглись в приятном спазме. Мозг словно отключился на пару секунд, оставляя его наедине с единственным чувством онемения.

***

      Макаров, ленивый и сонный, лежал на спине рядом, погруженный в свои неторопливые мысли. Как и всегда, он смотрел в потолок, ощущая поток странных, но ласковых чувств. Владимир не знал наверняка, что конкретно ощущал сейчас. Это было похоже на тепло, застрявшее где-то между грудиной и горлом, словно он проглотил что-то живое и не знал, как с этим быть. Его лицо оставалось неподвижным, но за маской холодного равнодушия затаилось нечто неясное, ускользающее. Майя же каждый раз убеждалась, что их секс — это не слияние двух любящих тел, не способ принести друг другу удовольствие, а действие, показывающее превосходство и власть одного над другим, тем более в столь интимный и максимально незащищенный момент.       Майя пристроилась по боком. Ее волосы прилипли к вискам, грудь поднималась тихо, спокойно, особенно в контрасте с внутренней тревогой. Штейн неуверенно, почти исподтишка, поднесла руку к его груди, ожидая реакции Владимира. Он даже не повел головой. Тогда девушка сначала коснулась его легко, мимолетно, проверяя свои догадки. И снова никакой отчетливой реакции. Только глаза, коротко, едва заметно, метнулись в ее сторону — лениво, но не без интереса. Это был его способ позволения. Молчаливое «можно», не произнесенное вслух, но отчетливо понятное Майе. Она осторожно начала кончиками пальцев выводить узоры, повторяющие буквы его татуировки. Они были неровными, будто набитые в спешке или гневе, но Штейн касалась их, как чего-то священного.       Владимир чувствовал ее прикосновение, каждую букву, каждую паузу между движениями. Он знал, что должен бы отстраниться, оттолкнуть или хотя бы бросить резкое слово. Но ничего не сделал. Вместо этого глубоко вздохнул — не от усталости, а скорее, выпуская раздражение, возникшее с пробуждение чужого тепла, которое Макаров пускал медленно и с опаской.       Он закрыл глаза.       Они оба молчали.