Туман

Ассоциация настояла на респираторе, хотя Генос и так обладал встроенным фильтром для очистки кислорода от токсинов. Находясь в плохом состоянии духа, Генос ограничился тем, что упрямо нес оснащение, не доставая из сумки. Маркированное, принадлежащее Ассоциации, оно косвенно тоже посадило учителя Сайтаму за решетку, а значит должно тихо радоваться, что не испепелено. Вокруг не было ни души, пока на пути не показались вполне себе постапокалиптические ворота. Территорию патрулировала охрана в защитных костюмах, а со столба по окрестностям гуляло пятно света от прожектора, ищущее очередных любопытных «сталкеров». Геноса повели по нескончаемому кишкообразному коридору, целиком изолированному от внешней среды. Фактически, десять минут спустя он уже вошел прямиком в туман – на одном отрезке пути прозрачные стены отделяли коридор от молочной непроглядности. Генос задержался на долю секунды, его зрачок заскакал по стеклу, но ничего не обнаружил в тихо таящемся враге. Стену вообще можно было принять за сплошь покрытую краской, если бы где-то там вдали не таились целые улицы, лишенные населения. - Что-что? Кто вы такой? Не слышу, - хмуро и злостно отвечала женщина, одетая в лабораторный халат, как только Генос представился ей как представитель Ассоциации героев. – Совсем вас не слышу. Я прям оглохла. Ее каштановые волосы были собраны в пучок, а на бейдже значилось «Зои Лоример». Она злобно смотрела в микроскоп и оттаяла, когда поняла, что на лице киборга не отображается ни единого эмоционального проблеска, и что он так и будет ходить за ней и скрупулезно повторять одно и то же на ее «не слышу», не понимая, что она просто по-человечески злится, что ее не послушали и прислали героя туда, куда не следовало. Лабораторные комнаты здесь были оборудованы для того, чтобы производить отбор, хранение и опыты с образцами «туманного» воздуха. Одна большая конденсаторно-вакуумирующе-сжижающе-механически перемещающе-химически очищающая перемолка с перерывами на кофе. - Мы здесь пытаемся, коротко говоря, вернуть чистый воздух на место этого безобразия. На худой конец – нейтрализовать составляющую, которая воздействует на человеческий организм как мощный нейротроп. Но не то что нейтрализовать, даже найти ее... Проблема в том, что мы обнаружили в воздухе химические элементы, доселе неизвестные в нынешней науке. А время здорово поджимает, дедлайн был вчера. Генос хотел было разразиться вопросами, как предположительно воздействует нейротропная составляющая на категорию мужчин от двадцати до тридцати без хронических заболеваний, и лысых, но никто с ним дискуссировать не собирался. Как-то слишком сговорчиво и крайне быстро Генос оказался перед герметичным шлюзом. Никто не настоял на мерах защиты дыхания для бесстрастно-неподвижного лица киборга. Лишь Зои постучала ногтем по титановому корпусу, одобрительно пробормотав «Замечательно. Додумались».

***

Единственным, что позволяло ориентироваться в тумане, было что угодно, кроме собственных глаз. Генос двигался в пелене с помощью своих внутренних устройств. Его также координировали по аудиосвязи, но не для того, чтобы указывать дорогу. Никакой конечной точки пути или точных координат вообще не было. - Это газовая среда с примесью частиц. – сообщала Зои Лоример. - Когда частицы жидкие, образуется обычный туман. Более твердые частицы – это дым или пыль. В нашем случае это не вода. В нашем случае это черт знает что. Назовем это «Неизвестные частицы». Вполне возможно, они получились в результате.. чего-то. Твоя задача – попробовать отыскать источник, если где-то что-то сгорело, раздробилось и пошло мелочью пыли, и так далее. Не удивлюсь, если это будет какой-нибудь очередной инопланетный кораблик, будь они неладны. Какая-нибудь краска, обшивка с него. Генос шел молча, дорисовывая маршрут теми крохами воображения, которые у него вообще имелись – деревья, вырастающие на пути, заборы, уровни дороги, фонари. Получалось плохо. Слепо натыкаясь на столб, Генос бесстрастно шел дальше, негибкий, словно игрушка, которой пятилетка поцеловал пол или забор детского сада. - Концентрация «чего бы то ни было» на кубический метр и свойства частиц хаотично нестабильны, в смысле, еще более хаотично нестабильны, чем это возможно. Это явление только лишь еще не стало стенкой перед нашими лбами, чтобы возникнуть на пути раньше, чем мы занесем кувалду. Потому что как только появляется «угроза», оно заполняет промежутки крепкими связями. Или становится совсем другим по своему составу. Ускользает от внешнего воздействия. Что бы это ни было, оно не дает с собой играть. И уж точно не дает себя убить. - Вы говорите об этом словно о живом существе, - сказал Генос. - Я видел много теорий о том, что туман – это живой монстр. - Это чушь. Я говорю так, потому что если бы ты провел на моем месте столько же часов, то этот туман и для тебя бы уже стал все равно что любимый двоюродный дядюшка. Я его уже люблю. Грудная полость Геноса значительно отличалась от грудной полости обычного человека. У него не было ни разницы давлений, всасывающей воздух, ни повышенной потребности в кислороде, ему не нужно было обеспечивать большой процент живых тканей. - Только пить бренди бы бросил, и уехал поскорее, а то устраивает скандалы. Генос не слушал Зои в наушнике, ровно до того, как вдруг увидел бегущего мальчика, который тут же снова скрылся в тумане. - Здесь ребенок. - Нет. Это фата моргана. - Что? - Ну, так мы это прозвали. Ты не первый, кто видит отголоски жизни, которая здесь происходила. Просто оптический мираж. Почему и как? Не спрашивай. Генос не спросил. Он не чувствовал того же импульса к побегу прочь, который выгнал всех жителей прочь из этой зоны. Однако что бы ни находилось в тумане, человеческий организм чуял, что лучше с этим не сталкиваться. Он – иной случай. Помимо других своих качеств, Генос становился горд и заносчив, когда дело доходило до боя. Когда он был более юным и только открыл для себя отсутствие боли, то чрезмерно полагался на свою технически оборудованную часть. В том числе из-за нее он стал считать, что не может проиграть или иметь право на ошибку. Оружие создано для того, чтобы выполнять свою функцию. Но почему он думает о битве сейчас? Наушник неразборчиво что-то сказал и затих. Генос не стал выспрашивать. Он находился, примерно, на обыкновенной улице, где точно не было никаких признаков разбитого инопланетного корабля. Генос обернулся по сторонам. Ничего. Он сделал это скорее по привычке, чем силясь что-то увидеть, потому что вокруг была лишь белая пелена. Вернув голову в исходное положение, он обрел способность видеть, словно ее вытянули измерительной рулеткой. Генос почувствовал себя меньше. Рука, поднятая с огнеметом наизготовку в ожидании угрозы, превратилась в руку, протягивающую карандаш. Маленькую, в рукаве рубашки. Апрель. Начальная школа. - Вот, держи. Генос почувствовал, что на его переносице - очки. Что он сидит за школьной партой напротив школьной доски и помогает новенькому, чей пенал закинули на шкаф с глобусами. Новенький благодарит его со скромной улыбкой. - Аргх. Воспоминание наяву. Голову пронзила боль. Столь забытое чувство времен, когда он был еще жив. То, от чего он отвык – запахи, живые звуки, голоса детей из коридора, парта под подушечками пальцев – все это нахлынуло на память отголоском другой жизни. То, что может понять лишь человек, имевший с рождения способность видеть, слышать и чувствовать, затем утративший это и обретший на мгновение снова – в виде памяти. Родной дом. Провинциальный город – опорный пункт для снабжения сил национальной самообороны – был взрощен из поселка. С годами поселок оброс всеми удобствами для семей военнослужащих, боулингом и швейным магазином с одеждой для грудничков. Но здесь готовили солдат. Негласно, не с ножом у горла, но идти больше особо было и некуда – на учения в корпус сухопутной пехоты, чтобы затем доблестно охранять свою страну. Нечто сродни резервации c особенным моральным устоем. С юных лет сын в каждой семье знал, что ему уготовано. Генос был самым слабым мальчиком в Спарте.

***

Аккуратно подстриженный газон около бейсбольного поля. Подготовка к летнему ежегодному турниру среди средних школ. Генос ощутил запах и понял, что он сидит на трибуне и наблюдает за новеньким, играющим с остальным классом в бейсбол. Весенний воздух очень теплый. Генос сидит скромно, не на скамейке запасных, а на обычной скамейке, как и положено главному заучке школы. Он решает в уме задания с внеклассных занятий по математике, черкая в блокноте просто чтобы создать видимость занятости, и старается, чтобы никто не обращал на него внимания. На него и его вечно больные ноги. Потому что по правилам со стадиона во время урока уходить нельзя, даже в библиотеку. - Берегись, ботаник! Мяч прилетает из ниоткуда, и это чертовски больно. Из-за его точечно ударного малого размера по сравнению с тем же волейбольным. Генос знает, в чем отличия. Мальчишки смеются из-за его реакции. Новенький не смеется. Тот, с острыми скулами и вечно растрепанными черными волосами. Он подбегает спросить, все ли хорошо, с обеспокоенным взглядом. - Все хорошо, - Генос старается не смотреть ему в глаза, чтобы не выдать свое молчаливое восхищение его добротой. – Ты бы со мной не разговаривал, а то ребята и тебя засмеют. Лиззи всегда говорила, что у него на лице написан восторг от чего бы то ни было, от науки, далеких планет или от других людей. Ловких и стремительных. Тех, до кого ему самому было далеко. - Да мне как-то, - новенький чешет голову подушечками сжатой в кулак руки, - плевать на них. Ну ладно. Если все в порядке, хорошо! Он улыбается, помахав на прощание. - Хорошо… Генос чувствует как его юношеское сердце целиком окутывается теплом. Даже первоначальная боль от удара мяча меркнет по сравнению с этим. Следующие годы из тени наблюдает за своим сверстником, тихий, словно невидимка, незаметно глядящий на него, когда раздают подарки на день Святого Валентина. Он считает его валентинки до самого окончания школы.

***

Генос поднимает руку. Он не поднимает ее на самом деле. Это делает его пятнадцатилетнее воспоминание. В зале для лекций. Он – на научном фестивале «Будущее сегодня», от Агентства перспективных исследований в области обороны для реабилитации пострадавших военнослужащих. Благодаря социальной помощи реабилитанты могли не только управлять протезами как настоящими руками с помощью сигналов мозга, но и ощущать касания, и даже возвращаться в строй. Даже в безнадежных случаях. Здание было дорогим с первого шага внутрь. По белому полированному полу - без единой трещинки, без малейшей потёртости, словно свежий снег в безлюдном месте. Наверное, именно таким цветом отблескивала вершина Фудзи в глаза главного героя комиксов, но вот Геносу собственные ботинки показались ужасно грубыми, чужими и поношенными - точно не призванными покорять вершины. В первые минуты он только и мог думать о том, какая у него грязная шнуровка, двигаясь в потоке людей следом за Лиззи. Атриум залит мягким, рассеянным светом. Ветеран с протезом с обратной тактильной связью играет на рояле. Здесь много людей с протезами, и никто не смотрит на них косо. На подиумах из светлого дерева выставлены изобретения. На одном для наглядности протез семидесятых, и рядом его аналог, легкий, титановый и безупречный. Бесплатный вкусный холодный чай, потому что лето, и жарко. Набрав всего бесплатного, Лиззи уносится наружу, в зеленый парк, окружающий здание, потому что ей неинтересна красота технологий. Отцу вроде бы даже интересно – до первого кондиционера с диваном под ним. Роботы-помощники, высокотехнологичные коляски, предметы для быта, спроектированные специально для военнослужащих с ограниченными возможностями. Причудливая игра освещений делает здание роскошным, дорогим, высоконаучным. Не то что их скромный, бесцветный городок. Генос поднимает руку в зале для лекций. Во время выступления профессора Кусено на тему нейропротезирования он задает вопрос такой длины, что к его концу слушатели, обернувшиеся со своих мест на детский голос, забывают, что было в начале. Вопрос запоминает только профессор, уже поднявший руку с кликером и готовившийся перелистнуть слайд презентации, и он отвечает ребенку столь же длинно, что заимствует добрый кусок времени от следующей презентации. Профессор Кусено верно определяет рядом с ребенком трость и личностные мотивы в его любопытстве, когда тот приводит примеры его работ по восстановлению двигательной активности солдат и соотносит, что те же технологии с успехом можно применить для лечения детей. Но квота реабилитации предоставлялась только совершеннолетним военнообязанным, потому корпус и был построен близ военной границы. О чем он и сказал, вежливо и холодно завершая свое выступление, несмотря на минуту единения в интересе к науке. Генос ожидал иного от своего кумира. Чьей методикой и историей становления так восхищался, о ком так много говорил, что даже отец запомнил это имя, мельком увидел его в списках, когда монтировал сцену, и привез сына в соседний город на этот дурацкий фестиваль. Лукаво говоря, что ему нужно прикупить там же пару запчастей. Он ожидал.. чуда, наверное? Не того, что дети – расходный материал, не заслуживающий внимания, и должны просто жить дальше, словно прямо здесь и сейчас не рушится фундамент будущего человека – никчемного, сломанного еще на старте. Когда он доживет до совершеннолетия, он уже будет никуда не годным. Солдаты получают новые ноги из новейших материалов, которыми можно управлять силой мысли, а в двух неказистых больницах родного города хилых детей осматривают спустя рукава. Генос знает, что ему уготовано – коляска, ждущая своего часа в гараже. Модернизируемая отцом, ждущим этого часа, который уже наделал кучу апгрейдов, пыхтел над рычагом для подъема по ступеням и уже начал пристраивать пандусы. Однажды мир будет совсем другим. Люди будут обыгрывать природу, использовать все больше уже известных изобретений человеческого интеллекта, и уподобляться совершенному и точному изобретению, не знающему человеческой слабости - машине. Ему стоит бороться, чтобы вырасти и сделать мир более справедливым местом, чем сейчас, чтобы каждый нуждающийся в помощи мог получить ее, если он сам не может! Но это будет потом. А сейчас почему-то обидно до горьких слез, собирающихся в уголках глаз, норовящих капнуть на футболку – единственное, что он унесет с этого фестиваля. Ковыляя прочь на слабых ногах по коридору, Генос спешит домой, чтобы засесть за учебники. Он поможет. Даже если сам не будет здоров. Он что-то изменит в этом мире, полном ужасающей несправедливости. В пустом коридоре появляется доктор Кусено. Такой высокий, с руками за спиной. Или это Генос слишком мал. Их краткий разговор был другим. Не таким, как с родителями, или с медицинским работником. Таким же, но другим. Хирургический метод вступает в дело, когда иных способов устранить препятствия на пути прохождения нервных импульсов нет. Знал. Не стоит спешить заменить протезами живую борьбу, на которую способен человек в восстановлении двигательной активности. Знал. Генос слышал это десятки раз, но действительно услышал, похоже, лишь от кумира. Грезы о новом теле, которое свалится на него с неба, это одно. Собственный труд, тяжелый и каждодневный, приносящий порой невозможные, удивительные, шокирующие результаты - совсем другое. Не каждый способен на такое. Даже, может быть, единицы. Если хочешь жить, ты должен бороться за это как одержимый. За спокойным тоном и словами доктора скрывалась целая вселенная знаний, а там где простор – надежда. Это внушало необъяснимую уверенность, что в его случае еще не все потеряно. Кусено складывал Геносу в ладонь карточки каких-то программ – столь дорогие на вид, с вензелями, приговаривая «Профессор Коэн там проводит уникальные операции по декомпрессии нервных корешков», и так далее. Одна за другой сыпал фамилиями ортопедов, неврологов, физиотерапевтов, названиями благотворительных фондов, медицинских центров, специализирующихся на его проблеме. Генос смотрел на карточки, пока не потупился, и его глаза чуть не слезились. Взгляд упал на грязную шнуровку. Боль. Она захватывает мозг сразу после ощущения несуществующих слез, словно решив хлынуть потоком за все разы. Следующее воспоминание наполнено физической болью, разъедающей настолько, что лишь слабо пробиваются слова доктора: - Вы же боец, юноша. Я понял это еще тогда, когда впервые пообщался с вами после научной конференции. Для вас не существует полумер. Если вы боретесь, то вы боретесь. Умирая, умираете. Если помните, я сказал, что буду рад порекомендовать вас приемной комиссии, когда вы подрастете. Столь удивительный интеллект для юных лет. К сожалению, тогда я не знал, как все обернется. Но вы пообещали мне выздороветь, я помню. И тогда у меня не возникло ни единого сомнения, что я увижу вас бегущим. И сейчас у меня тоже нет сомнений. Шагните. Крик боли. - Вы сможете. Плач. Боль, разрывающая тело. Она настолько сильна, что ее невозможно терпеть, но доктор Кусено безжалостно непреклонен, и Генос верит его словам. Даже если сейчас он не верит сам себе, не верит, что то, что от него осталось, еще может подчиняться его воле, чтобы сделать самое простое – один единственный шаг неподчиняющейся ногой киборга. Воспоминания угасают, словно прогоревшая спичка, сменяясь сплошным туманом. Он такой же белый, даже при том, что уже стемнело. Генос понял, что стоит на одном колене, и все тело ходит ходуном, точно в слабости. Как только он это понял, фантомное ощущение исчезло, и он разжал стиснутые зубы. Всего лишь искусственные коронки. От его лица мало что осталось. Разогнувшись, Генос, не мигая, уставился в пустоту, и взял курс на восток. Последовательность воспоминаний затронула его лишь непосредственно в то время, когда она пронеслась в голове, словно селевой поток. Помимо всего, ему было абсолютно не впервой проживать воспоминания наяву в лаборатории доктора Кусено. - О, не этого ты боишься. Генос резко обернулся. Кто говорит? - Не бо́ли. В тумане мелькнула тень. Кто здесь? В глаз словно вонзилась игла. Воспоминания вновь хлынули потоком, точно их перебирали, как корешки книг, выискивая одну определенную. Их было так много, что они слились в одно. Воспоминание хлопнуло дверцей школьного шкафчика. Широкоплечий новенький захлопнул ее несколько раздраженно, это видно даже со спины. Со спины, которую так часто преследовал чужой взгляд, что это стали замечать. Генос сжимает во вспотевшей, холодной, отчего-то окоченевшей руке, письмо так крепко, как последнюю надежду. Написать свои мысли стоило всех правд и неправд, и всего его духу, который он наскреб в себе, едва хватило на то, чтобы подойти сейчас в трусливый последний день перед каникулами перед старшей школой, не говоря о том, чтобы когда-нибудь произнести подобное вслух. Что-то столь предосудительное. Но тот улыбчивый мальчик, который всегда беспокоился о тех, кому больно или грустно, тот парень, чья улыбка озаряла день всех одноклассников, тот парень, который даже если не знал ответа у доски, находил слова так, что все смеялись, и даже учительница не могла скрыть улыбку. Тот парень, который приносил кексы, которая готовила его мама, и угощал сопартников, не волнуясь о том, что о нем подумают. Тот парень, который никогда ни над кем не смеялся. Конечно, последние годы ему пришлось нелегко. Деспотичный отец вытравил ему всю душу, распланировав его будущее за него, поперек чего нельзя было вставить и слова. Эта история была столь обычной для здешних старшеклассников, схожих между собой как на подбор – крепких, твердо стоящих на этой земле, парней, которые загораживали собой солнце для всех остальных. Коридор пуст. Более подходящего времени не будет. Сейчас или никогда. - П-привет! П-послушай… Я… Он же репетировал. - Я… Письмо готово быть протянутым даже без слов. Оно скажет лучше него. Боже, лишь бы оно не было мокрым от того, как он вспотел. - Ты, - не мигая, согласился новенький. От взгляда его карих глаз попеременно бросало то в жар, то в холод. Желудок упал куда-то в пятки и дрожал там, крошечный и испуганный. Генос почувствовал, как к его щекам прилила кровь, и потупился. Нет, только не краснеть. Нет, нет, нет. - Хлюпик, тебе чего? Это… это что с тобой такое? Вот так мальчиков в Спарте бросают со скалы. Безжалостно и насмерть, чтобы они разбились вдребезги. - Ты чего это покраснел. А? Немигающий взгляд стал медленно окрашиваться в незнакомый, злой. Во взгляд, похожий на взгляд хищника перед нападением. - Ты все-таки из этих, да? Неужели о нем ходят слухи? Генос попятился. - Из педиков? – старшеклассник шагнул на него. Он вдруг стал так страшен, будто на месте домашнего котенка оказался саблезубый тигр. - Заднеприводный? Генос сделал шаг назад, желая провалиться сквозь землю. Старшеклассник увидел письмо, зажатое в его руке, все понял и озверел еще больше. Он сгреб Геноса за лацканы и впечатал его в шкафик, который отозвался глухим стуком и болью в спине. Трость со стуком упала на пол. - Совсем охренел? – прошипел он, затравленно оглядываясь, и несмотря на то, что он вообще схватил Геноса и прилепил к шкафчику как булавку в полотно, каждое его движение отказывалось от этого, от держания чужой одежды, открещивалось от стояния рядом, от того, чтобы касаться хотя бы пальцем, - Ты чего себе там удумал, задрот. Генос мог только смотреть на него испуганными глазами. - Ты думаешь, что я тоже вонючий заднеприводный? Что ты мне жопу свою давать будешь? Удар о шкафчик. Почему-то он показался вдвое болезненным, нежели должен был быть. Тело Геноса отказывалось его слушаться - оно онемело. Словно он отлежал руку. Только всего себя целиком. Остался только белый шум и холод в ногах, даже через ботинки. - Такие как ты, думаете, типа как девчонки, что ли, - в злых, полных отвращения карих глазах на долю секунды промелькнул страх и непонимание ситуации, но слова были другими – повторяющими за другими слышанное много раз, - Опущенные, мать вашу. Самое ужасающее для Геноса, самое страшное, помимо того, что его страхи воплотились в реальность в худшем их проявлении, заключалось в том, что даже удары о шкаф и злые слова ничего не меняли. Чувства никуда не ушли. Смотрел на него, слышал все, что он говорит, и ничто никуда не уходило. Черты лица, движения, просто человек, какой он есть. Любовь. Полностью смешавшийся от взгляда старшеклассник перестал держать его и ударил кулаком в шкафчик, оставив жестянку погнутой. - Еще раз подойдешь ко мне! - пригрозил он, - я набью тебе морду. Все зубы вышибу. Ты не с тростью ходить будешь, а вообще не встанешь нахрен больше, понял. Ноги перестали держать Геноса, и он упал на пол. Он так сильно перенервничал, что перестал их чувствовать. Такое уже бывало. Почему, ну почему он такой слабый. - Даже не вставай. Голос был злым, звучал с расстояния нескольких шагов к выходу. В спину старшекласснику бил темно-розовый солнечный свет сквозь витражи окна. Пальцы Геноса нашарили ручку трости. Он ощущал ее подушечками пальцев. Даже прикосновение к трости в отголоске воспоминаний худшего из дней было живее, чем самое яркое из ощущений киборга. Холод трости, пронесшийся от кожи по позвоночнику прямиком в мозг, расшифрованный, распознанный, ответвившийся обратно и смешавшийся с каждой живой частичкой тела, чувствовало тело, испытывавшее в себе надежду, страх, стыд и боль. Тот же спектр жизни был недоступен тому малому количеству килограммам, которые хирургически извлек из него доктор Кусено. - Я сказал не вставай. И хотя голос был злым, глаза его обладателя смотрели сверху вниз на берущего трость Геноса, выражая иное. Страх. Жалость. На мгновение в коридоре вновь стоял новенький с обеспокоенным взглядом и мальчик, которого больно ударило мячом. Но после этого старшеклассник развернулся и ушел. - Пап, я… прости меня, - за ужином Генос не притрагивался к еде, только катал вилкой горошину по тарелке, не поднимая глаз. - За что, сынок? - За то, что он такой ботан, - пояснила Лиззи, зубами отдирая кусок от бифштекса. Как и многим сестрам, ей не требовался особый повод, чтобы при каждом удобном случае продолжить словесную перепалку с младшим братом, длящуюся с того момента, как он начал говорить, разбрасывать игрушки, и перетягивать внимание родителей тем, какой он маленький и классный. Обычно Генос отвечай ей, и они спорили до умопомрачения, но сегодня ботан был притихший и только сгорбился над тарелкой. Лиззи была права. Ботан. Хиляк. Старается впустую. Не может играть ни в бейсбол, ни в футбол, ни в баскетбол. За то, что он - это он.