Туман

- Они ждут вас, доктор Кусено. Стерильно-белые стены. Невысокое современное здание с большими панорамными окнами, сквозь которые льётся рассеянный свет. Фасад отделен от улицы аккуратным садом. Бесстрастное лицо доктора обрело вежливую улыбчивость, но его глаза остались холодными, как глаза человека, который занимается филантропией, не надеясь, что это окупит его грехи. Плохой прогноз погоды в городе Z стал отличным поводом для небольшого отпуска и времени на себя. Не все же ему чинить кибермолодежь. Отражение Кусено степенно проплыло по стеклянной двери. Он старик. А у стариков мало времени. В попытках услышать биение своего сердца, Кусено обычно использовал стандартный круг искупления. Маршрут: кладбище, на котором лежал его сын → пепелище города (убийца всегда возвращается на место преступления, верно?) → благотворительная детская больница. Если для кладбища приходилось делать огромный крюк, то больница с мемориальной доской жертвам трагедии в холле была возведена там же, где когда-то экстренно раскинулся полевой госпиталь – в нескольких самолетных рейсах пути, рядом с городом, который подвергся жестокой бомбежке от обезумевшего киборга. Кусено хорошо помнил этот день. Помнил свои лекции, которые читал механически, и свои «успешные» проекты – миниатюрные, непримечательные, аккуратные эргономичные человеческие протезы, сияющие лица их обладателей-презентеров. Работать на сферу национальной самообороны было выгодно. Какая еще область могла бы дать ему столько искореженных тел для исследований, отчаянно желающих вновь стать работоспособными? Даже если для этого придется подписываться на использование экспериментальных материалов, вырезать здоровые части тела, даже если придется отдать вообще все, потому что ничего больше и не осталось. Эта темная сторона, крики боли, безнадежность, бесчеловечность, договоры со смертью оставались скрытыми от чужих глаз и целиком были лишь строчками истории разработки и испытания новейшего оружия. Кусено помнил, как его интерес к спасительной врачебной деятельности оборвался вместе с жизнью сына. Что-то погасло вслед за ним. Тогда он заинтересовался войной и отправился медиком в страну, с которой воевал его сын, прямиком на поле боя, имея в своем сумасшедшем горе смутные и мелочные мстительные намерения заменять лекарства на яд. Там он обнаружил, что страдания от боли везде одинаковы, и такие же люди, как его сын, умирают точно так же, и в сущности, жизнь стоит очень и очень мало. А у него самого она вовсе является бессмысленной и потерянной. Тогда он подписался на неэтичные исследования под покровом государственной тайны. Создавал неразумных Франкенштейнов, многие из которых уничтожались в специально отведенных для этого лабораториях. Он стал Дьявольским Доктором, согнутой старческой тенью, способной недрогнувшей рукой шить мельчайшими иглами, но выбирающим сживлять с живыми людьми громоздкие оружия. Его руки были полностью развязаны, он мог творить что угодно, сколько угодно и как угодно, даже если в итоге это не находило потенциала. Бессловесные солдаты без рук и ног мелькали перед ним единой слившейся чередой без имен и чинов. Его изобретения убивали и калечили так же, был искалечен его сын. Он стал чудовищем. Или тем, кто мог бы поместить своего сына в новое тело, раз уж он все равно не смог жить без войны. Сколь далеки пределы слияния человека и машины? Он узнавал это. Его изобретения убивали и калечили, но оставались живыми. Насколько это возможно. Однажды появилась поднятая в воздух рука. Пятнадцатилетний мальчик, опирающийся на трость, и его серьезные вопросы, заданные детским голосом. «Поверь мне, на самом деле ты не хочешь получить помощь, которую тут оказывают», - равнодушно подумал тогда доктор, знающий всю подноготную благотворительной программы для ветеранов, – Иди домой и живи свою жизнь». Эта вихрастая голова напомнила непослушные, торчащие во все стороны вихры сына, когда тому было четыре года. Тогда был летний вечер. Слишком жаркий, чтобы носить встрепанную, непослушную шевелюру. Именно то лето, двадцать девятого июля. Стены, отделанные бежевым кафелем, отражали вечерний свет, превращали комнату в золотую шкатулку. Воздух был наполнен влажным теплом после ванны и пах шампунем. Жужжание машинки - ровное и успокаивающее, как шмель в летней траве. «Голову ровно, капитан». Выпрямился, юла. С постеленным на плечи старым полотенцем. В этом возрасте за ними не угонишься. Беспощадно острая память Кусено хранила каждую деталь, даже то, как на полотенце упал первый пушистый тёмный завиток. Как сын смотрел в зеркало, наблюдая, как исчезает под машинкой его строптивая шевелюра. Ото лба к макушке. Темные пряди падали на полотенце и на пол. В зеркале он видел краем глаза себя, сосредоточенного, как ювелир, и свое маленькое отражение с большими, полными абсолютной веры глазами. Готовое сорваться в любой момент - бежать играть, вскочить, гладя свою странно гладкую, новую голову, хохотать, проказничать, но только не сидеть на месте. У него были темные волосы. А у мальчика на конференции были волосы цвета пшеницы, и он был совсем не похож на его сына. Его внешность отличалась типичной особенностью здешних мест –  светлые волосы, будто выгоревшие на солнце, резко контрастировали с загорелой кожей. Маркер определенного образа жизни - в городе, вернее, в поселке в котловине. Мальчик был родом из общества суровых, уважаемых за свое трудолюбие людей, чья внешность являлась прямым следствием их работы на благо страны. Знавал он эти рабочие кварталы. Узкие улочки. Небольшие, но очень крепкие двухэтажные дома. Люди, для которых эстетика фарфоровой кожи так же неуместна, как кружевной зонтик в окопе. Многие из них были охочи до зрелищ, даже если их не понимали. Этот же мальчик, переломанный, лежал позже прямиком в холле Агентства перспективных исследований, среди других охочей, нуждающихся в экстренной помощи, лежащих на мраморном полу на расстеленном чем попало – куртках, пиджаках, шторах. Его подобрали на обочине возле искореженной машины, вместе с ним привезли девочку, которая скончалась из-за травм. Гигантский экран на стене холла все еще прокручивал заставку какого-то презентационного ролика, и его безмятежность резко контрастировала с беготней по залу немногочисленных светил науки, гуру новейших технологий, срывающих с шей душные галстуки и лихорадочно вспоминающих самые основы. Рук не хватало. Царил хаос. В настоящем Кусено оглядел ряды больничных кроватей, изучая новоприбывших. Сейчас здесь тоже лежали рядами. Дети. Но аккуратно и упорядоченно. Картинки двух разных наполнений этих самых стен на секунду смешались, словно ожили призраки прошлого. Так и было нужно, чтобы всегда помнить. Удаленность больницы от мира по его же умыслу и огромное количество бумаг, которые требовалось собрать, чтобы попасть сюда, значительно прорежали как списки пациентов, так и филантропию доктора Кусено. Но все же он старался - несколько раз в определенный срок приезжал проводить здесь благотворительные операции, одну за другой. Он старался завести свое сердце, словно неработающий мотор. Это было трудно. Невероятно трудно. Почти невозможно.

***

Частый побочный эффект проведения эффективного непрямого массажа сердца – хруст ломающейся грудной клетки. Много лет назад они жили в пригороде, утопающем в зелени. После смерти жены Кусено строил для сына безопасный и как можно более предсказуемый мир. Кэйта - тихий, вдумчивый парень, с детства увлекался историей и хотел стать учителем. Всё изменилось, когда в рамках учебной программы Кэйта посмотрел документальный фильм о гуманитарной катастрофе в отдаленном регионе. Кадры с беженцами, детьми с огромными запавшими глазами, разбомбленные школы - всё это врезалось ему в душу. В таких историях он видел очтаянную несправедливость. Однажды он пришёл домой и сказал: «Па, я не могу просто сидеть и читать книги, зная, что это происходит. Они не виноваты, что родились там. Правда же?». Годы спустя он подписал контракт по доброй воле. Из-за острого, болезненного чувства морального долга. Упрямец. Невозможный упрямец. Глупец. Кэйта вернулся через восемнадцать месяцев. Физически — целый. Но душевно… От одного воспоминания по коже прокатывался холод, а легкие сдавливало чувством вины. Не доследил. Была бы жива Сёко, она бы знала, что делать. Она бы знала, что сказать. Она бы смогла отговорить в первую очередь. Кусено пытался говорить. Предлагал сходить к психологу, съездить на озеро, просто поговорить. Ничто не помогало. У него ничего не получалось. А когда в гараже с оглушительным грохотом упала банка с краской, Кусено оказался на полу раньше, чем успел что-либо понять. Рассек себе голову об полку. Сын прикрывал его. Рука Кэйта с железной хваткой впивалась в его плечо, вторую он держал у пояса, там, где раньше была кобура. Его дыхание было частым и свистящим, глаза дикими. Он смотрел на отца, но видел не его. Он видел нечто другое - пыль, дым и смерть. «Кэйта... Это я. Папа». Осознание медленно вернулось в глаза сына. Он отпустил. Его руки дрожали. Он сжался в комок у стены, беззвучно рыдая, как ребёнок. И Кусено… не смог сказать ничего. Не смог сделать ничего. Именно в тот самый пронзительный момент его жизни, момент, когда сын, его ребенок, которого он растил, лежал разбитым у его ног, он не смог сделать ничего. Когда рыдания, беззвучные, разрывающие изнутри, стали единственным звуком в гараже, он просто застыл. Крупный мужчина, прижавшийся к стене, был когда-то шестилетним мальчиком, который молча, сжав губы, стоял у могилы Сёко, не проронив ни слезинки, потому что был сильным для своего отца. Кусено тогда тоже не знал, что сказать. Он просто положил руку на плечо сына, и они оба молча прожили это. Теперь история повторялась. Тот, о ком он заботился всю жизнь. Готовил неумелые завтраки, проверял уроки, учил завязывать шнурки, сидел ночами у кровати во время простуд. Он мог объяснить любую сложную задачку, чтобы за нее поставили высшую оценку. Но починить душу? Объяснить, что мир снова может быть безопасным? Защитить от воспоминаний, которые сидят внутри? Кусено зажал рот ладонью, словно пытаясь сломать себе челюсть. Он любил его больше жизни. Он любил Сёко. Он любил свою семью так сильно, что эта любовь стала физической болью в груди, острым и беспомощным желанием забрать всю боль сына себе. Но он не знал, как. Он не знал, что сделать. После смерти Кэйта Кусено мог лишь повторять одно-единственное слово, обращенное к давно ушедшей жене. Прости. Прости, что не сберег нашего мальчика.

***

После Сёко осталось чувство, что он всегда мог сделать больше. Больше денег на лечение, больше пациентов, каждый из которых забирал время, которое он мог бы провести с ней, больше надежды в её глазах, больше... всего. После Кэйта осталось огромное, невысказанное чувство вины. «Ты позволил этому случиться. Ты». И пожалуй, осталось ничего. Он продолжал ходить в клинику, но врачебная этика давала трещины. Раньше он входил в палату с лёгкой улыбкой, спрашивая: «Ну как мы сегодня, ...?». Это ушло. Диагнозы ставил так же безошибочно, но взгляд, прежде живой и участливый, стал пустым и отстраненным - решить задачу, перейти к следующей. На консилиуме с обсуждением сложного случая молодой женщины с редкой аутоиммунной патологией он даже не поднял головы. Для того, кто до последнего твердил «шансы есть, будем бороться» и искал нестандартные решения, он звучал скупо, давая монотонный неблагоприятный прогноз. Коллеги пытались. Сначала все пытались. Приносили кофе, говорили слова соболезнования, хлопали по плечу. Ему предлагали взять отпуск. В перерывах от работы Кусено не выходил из своего кабинета, где на столе в рамке стояло старое фото: он, Сёко и маленький Кэйта в парке аттракционов. - Доктор, а это будет больно? - мальчик из палаты смотрит на него. Раньше Кусено улыбался для детей, шутил и отвлекал. Теперь, не глядя, обрабатывал рану точными движениями: - Терпимо. Врач, который не смог спасти собственную жену, а затем и сына – это абсурд. Как же он злился на себя. Он злился на систему, которая перемолола его сына в расходный материал. Он сам перемолол его в расходный материал, потому что внушал ему ересь. Он виноват как отец. Сам всю жизнь учил сына отличать добро от зла, и был так горд, когда видел, как в сыне прорастают благие, возвышенные моральные принципы - как Кэйта собирал средства приюту для животных, как спорил на уроках истории, как помогал пожилой соседке миссис Хиггинс и покупал одежду бездомным. После смерти Кэйта внутренний компас, тот самый, что доктор так старательно встраивал в собственного сына, сломался. Закровоточил прямиком в груди. Понятия «добро» и «зло» перемешались в кровавую кашу. Кусено ловил себя на чудовищной, невыносимой мысли: что, если бы его сын был другим? Что, если бы он был равнодушным? Эгоистичным? Циничным, думающим только о себе? Такой сын не поехал бы спасать незнакомых людей на другом конце света. Такой сын был бы сейчас жив. После проведения безупречной многочасовой операции в борьбе за жизнь пациента, Кусено стоял, смотря на мониторы, и вместо удовлетворения проделанной работой, ощущал волну тошнотворной пустоты. Еще один. Ты вернул его жене, детям. Вот оно, добро. Благая цель. Долг. После работы Кусено шел по парковке к своей машине, чувствуя себя ужасающе пустым. Добро и долг - это то, что заставило его мальчика умереть в одиночестве на чужой земле, будучи оружием в чужих руках. Так что, он перестал быть врачом по призванию. Только в тот день, когда выставочный зал стал лазаретом, ему пришлось включиться в работу, как раньше. Те, кого подобрали из километровой пробки, были испещрены десятками рваных порезов от снопов осколков. Переломы, внутренние кровотечения, оторванные конечности. Среди прочих, глядя на пшеничного мальчика, которого едва можно было узнать из-за ранений, и помня его слова, он подумал: «Не повезло так не повезло. Мог вырасти и стать действительно хорошим врачом. Выбраться в люди». Его волосы на одной стороне головы были опалены дотла, на другой - спутаны и слиплись от крови. Веко на одном глазу было опухшим и закрытым, а на другом, широко открытом, зрачок затыл, не реагируя на суету вокруг. В нем не было ни паники, ни страха - только глубокий шок. Помимо многочисленных переломов и ран, по одной стороне его тела шла одна сплошная, мокро-блестящая подкожная поверхность. Его левое ухо почти исчезло, превратившись в небольшой сморщенный комочек хряща. Мальчик, похоже, выбрался из горящей машины. Все равно что побывал в печи, наполненной бритвами. Удивительно, что вообще жив. Ночью, когда Кусено совершал обход и собирался вколоть ему обезболивающее, мальчик прошамкал, ничего не видя в темноте: «Пап?» Водитель, который был за рулем, скончался на месте. Так сказали свидетели, которые доставили детей с дороги. Кусено не знал всех подробностей произошедшего. Вроде один из взрывов невероятной дальности – его собственная разработка - разворотил дорогу. «Нет, я не твой папа». Вот как бывает. Однажды он мечтал, что его сын станет медиком и продолжит его дело. А тот выбрал чертову войну. Мальчик захныкал от боли. «Ничего. Скоро боль тебя оставит» - произнес доктор, делая ему укол. Слова прозвучали неожиданно похожими на человечные. Так жаль, что потенциал человека может оборваться несчастным случаем. Он мог бы спасти сотни, тысячи жизней. «Я ничего не вижу». Хныканье. Но не сможет. Кусено увидел очередную череду бессловесных солдатов, пронесшуюся мимо и зацепившую по лицу крылом смерти. «Мне так больно». Доктор вспомнил бронированного с ног до головы ветерана, который бился головой о не менее бронированную стену, превращая свой череп в месиво. Он создавал его так долго, но того победил синдром отторжения его новой гибридной природы. Не всякий человек способен вынести подобное. «Очень больно». Кусено, отвернувшись по направлению к выходу, стоял к мальчику спиной, слыша слабую возню. Только малая часть тела подростка еще могла создавать что-то, похожее на движение. Он посмотрел на него через плечо. Вспомнил Кэйта. Не того, что беззвучно рыдал в гараже, а другого, четырехлетнего, с торчащими вихрами. Он вспомнил, как стриг его, как чувствовал под ладонью хрупкость его черепа. Ту самую человеческую хрупкость, которая его и погубила. «Повезем этого в лабораторию» - сказал он, подойдя с руками за спиной к своему на тот момент личному помощнику. Времени было мало перед тем, backfire-инцидент дойдет до начальства. «А? Он же ребенок!» «А ты – тот, кто обязан исполнять мои указания». «Ща соберем, не вопрос. Если доедет. Парниша-то совсем не жилец». На помощника упал взгляд доктора – тот самый, от которого мороз пробегал по коже, даже если не тебе предстояло лечь на его операционный стол. Впрочем, если он сочтет тебя подходящим, и тебя порежут и сделают огнеметом на ножках. «Док. Вопросов ноль ваще». В настоящем покрытые тонкой кожей старческие руки вырезали опухоль, чтобы ребенок мог пожить еще немного. В прошлом – в целиком окровавленных перчатках держали мозг с извлеченными остатками глазных яблок. Генос. Его зовут Генос. «Ваши труды исключительны». Взъерошенные волосы цвета соломы. Трость. Полные благоговения глаза. Веснушки. «Вы возвратили к жизни стольких солдат». «Я хотел бы быть похожим на вас». Черные склеры, лишенные всяких эмоций.

***

Если место учителя не могло быть рядом с ним, значит, он должен прийти к нему сам. Генос получил лицензию охранника всего за двадцать три часа. Всеми правдами и неправдами, на 90 процентов состоящими из его способности быть суровым и страшным до трясущихся поджилок, он оказался близко к Сайтаме настолько, насколько только мог. Увеличение количества человеческих преступлений и небывалая переполненность тюрьмы сильно снизили требования к квалификации кадров – охраны просто нужно было больше. За высокими заборами его встретили кремовые железобетонные корпуса. Инструктаж – регламент процедуры обыска новоприбывших заключенных, приема-сдачи ценных вещей, обыска камеры, запирания и отпирания дверей с проверкой состояния замков и окон. Потребовали установить блокировку имплантированного оружия летального действия и выдали табельный тазер, дубинку и наручники. - Героям, видать, совсем уже некуда податься. Не платят вам, что ли? Монстры закончились? – гогот. Только когда место инспектора сменил обычный охранник, приставленный для наблюдения, на смену должностным процедурам пришла легкая неформальность. Охранника звали Накадзава, и в отличие от заключенных, он имел полную свободу расслабленно держать руки на поясе, горбиться и катать в зубах зубочистку. - Есть тут у нас уже пара геройчиков. Генос взглянул вниз со смотрового балкона. Там, в столовой заключенные принимали пищу за упорядоченными рядами длинных столов, приваренных к полу. Его интересовал лишь один человек, которого он всегда искал в любой толпе. - У нас тут и торговля людьми, сутенеры, убийцы, насильники, извращенцы всякие. Будут лапшу на уши вешать – не ведись, представь, какими королями вселенной они себя считали. Генос молча смотрел вниз. - Идем. Покажу тебе, где они пашут. Накадзава повел его в производственный цех. От вводного инструктажа Генос освободился только к вечеру. Смотритель номер 344. Девять камер для наблюдения, из которых только одна имела значение. - Чего стоишь, смотришь. Буди этого, - дубинкой указал на дверь проходящий мимо охранник, - опять дрыхнет с рукой в штанах. Генос зашел в камеру и закрыл дверь. Он знал точно, что это делалось в частности для того, чтобы охранник избил заключенного в наказание за своевольности. Никогда. Именно поэтому он здесь. - Учитель. - Ммххмь. В одиночной камере аскетично умещались лишь спальное место, полка и туалет с раковиной. К стене была прислонена ширма для приватности, которой не все охранники разрешали пользоваться, опять же, в дисциплинарных целях. На полке лежали газеты. Учитель спал. Вместо того, чтобы грубо разбудить заключенного, Генос аккуратно коснулся его и потряс так слабо, что хлопанье крыльев бабочки и то было сильнее. - Учитель. Сайтама перевернулся, приняв еще более нерегламентированную позу, пуская слюни на подушку и похрапывая. - Генос.. – приоткрыл он сонный глаз, который тут же слипся опять, и буквы ZZzz не покидали его. – Ща, ща, я встану. Еще… минутку дай мне. Геноzzzz. Генос терпеливо склонился над учителем. Сайтама распахнул глаза, медленно скосил их, мгновения осознавая, кто с ним говорит. Через секунду он подскочил на футоне, приклеившись к стене в испуганной позе. - Ты чего тут…. Сайтама потер глаза, стараясь стереть Геноса вместе с остатками сна, но тот не стерся. Генос молчал. Весь его вид выражал «я здесь, потому что я здесь, и нигде больше, потому что нигде меня больше нет». - Ух, напугал ты меня! Я подумал, что с ума уже схожу. Потерев грудь, Сайтама глубоко вдохнул и шумно выдохнул, возвращая себе самообладание и здравое восприятие реальности. Ему еще и снилась всякая ерунда, словно он дома, спросонья он мало что понимал. Спустя минуту он поставил босые ноги на холодный пол и сел, положив локти на колени. Его взгляд упал на пояс с табельным оружием. - Это чего такое? Выглядишь как робокоп. - Учитель, я пришел, потому что так поступают друзья, - сообщил Генос, - Находятся рядом в трудную минуту. - А? – Сайтама с удивлением поднял взгляд. Генос тут же дал понять, что где-то это вычитал, и читал он явно не пять минут. - Я провел исследования. – его глаза засветились, - Тюремное заключение и изоляция представляют собой тяжелое испытание для человеческой психики. За последние месяцы вы не раз подвергались социальной депривации и незаслуженной травле. Ваша изолированность от внешнего мира только увеличивается с каждым днем. Как длительный психогенный фактор одиночество способно привести к апатии и депрессии. Вы невероятно сильны. Но оказавшись в таких ситуациях, как ваша, люди испытывают отчаяние, беспомощность и отчужденность. Генос опустился на одно колено, чтобы находиться с учителем на одном уровне. - Я здесь, чтобы вы знали, что вы не один. Чтобы вы помнили, что люди глубоко заблуждаются насчет вас. Пожалуйста, не сдавайтесь. Сайтама, не чувствовавший никакой апатии, беспомощности и тому подобного, почесал затылок костяшками пальцев. - Вот это ты меня ошарашил, конечно. - Если вы чувствуете себя неспособным устанавливать крепкие отношения с окружающими, это абсолютно нормально после того, как вы столько вынесли в одиночестве. - Че.. Киборг наехал на Сайтаму, который слегка отполз назад по футону. - Если вы ощущаете нехватку эмоционального тепла и социальную тревожность, знайте, что это абсолютно логично. Если вы нуждаетесь в объятиях, которые снижают выработку биохимический соединений, вызывающих стресс, уменьшают физическую боль и оказывают успокаивающее действие,- Генос привел в действие боевую систему, от чего его руки стали горячими. - Так, так, так, - Сайтама испуганно выставил руку на пути наседающего киборга. Сейчас его поджарят, как курочку в духовке. Генос остановился. Сайтама почувствовал, что его сердце отбило пару быстрых ударов. Никому и никогда не было до него столько дела. Он еще не отошел от того, что вовсе увидел Геноса в своей камере – словно вырезанного ножницами и вставленного там, где его быть не должно. Привык, конечно, к тому, что киборг часто ходил за ним по пятам со дня встречи. Но в магазин, до дома, и, прости господи, даже до двери туалета. Но не ЗДЕСЬ же. Ему все еще хотелось протереть глаза ото сна, не говоря о более умных мыслях. - Для того, чтобы противостоять вашей изоляции, я получил соответствующие полномочия, - а Генос продолжал тарахтеть, словно автоматная очередь. Его дальнейшие слова слились для Сайтамы в бесконечное «блаблаалблбала», потому что он все еще пытался осмыслить самое начало. - …Что позволит обеспечить вам физическую и психическую защищенность как минимум в одном безопасном месте – вашей камере. Помимо этого, я выучил список правил, чтобы оградить вас от последствий их нарушения... Сайтама припомнил, что ему выдали какой-то такой листок в первый день, где было примерно триста пунктов, и он махнул на него рукой уже на втором, решив, что выяснить, «можно» и «нельзя» опытным путем будет менее запарно, лучше ему пару раз дадут в нос. Столько возни из-за него. Генос очень сильно заморочился. - Хотя я глубоко не согласен с мерами, примененными к вам, я вынужден их принять. Вас беспрестанно делят и судят, вашу репутацию треплют, и я не могу быть тем, кто только усилит это. Я не вправе распоряжаться вашей свободой. Но я не могу находиться вдали, зная, что вы подвергаетесь жестокому обращению. – Генос указал куда-то в сторону стены, - Это место. Оно никогда не даст вам справедливости. Оно создано для того, чтобы наказывать преступников. Вы не преступник. Вы - герой, помогающий другим, но также помимо этого, вы – человек, который встречает тяжелейшие испытания в одиночку. Разве вы бы прошли мимо жестокого избиения невиновного человека? Разве вы бы оставили его, сказав, что он это заслужил? Ваше милосердие это то, что научило меня. Позвольте мне помочь вам в этот раз! Анализ условий показал мне, что оказание поддержки крайне необходимо, и зачастую единственное, что помогает облегчить тяжелую жизнь – это надежный друг! Отвлеченно глядящий до этого в стену, Сайтама посмотрел на Геноса. Как же много слов, что к концу он уже забыл, о чем тот говорил в начале. Но последнее слово было припечатывающим, словно оно должно нести в себе больше всего веса. «Друг»… С друзьями с детства как-то не ладилось. Не его это было. Не знал, как, не очень понимал, зачем. С Кингом само собой получилось, но тот и не пытался лезть к нему с обнимашками. Они чаще всего молча рубились в приставку. Ни о каких духовных материях речи не шло. Все, что наговорил Генос, было далеким от Сайтамы. Какие-то апатии, травли и депре… депри… Что-то там. Но когда он сказал «… чтобы вы знали, что вы не один», внутри Сайтамы что-то шкрябнуло в ответ. Немножко печальное такое. Где-то под грудиной, что ли. Тут же растворившись в небытии. Он всегда был один, и это не было проблемой. На пробежках - один. Не парьтесь, ребят, я знаю, что вы не очень понимаете, зачем это нужно, я знаю, я дурень. Я сделаю это сам. С собеседований вылетал один. Ну отказали в очередной раз, середнячок, похвастаться не чем. В полуразрушенном районе жил один. Зато аренда дешевая. В камеру пришел один и скромно сложил свои вещи, ночью лежал и смотрел в потолок, закинув руки за голову. В успехе тоже был один, однажды. И как оказалось, радость имеет свойство быстро улетучиваться, особенно если о ней не с кем словом обмолвиться. Он был один до того, как в его жизни появился Генос. Неизвестно, кто из них двоих больше не знает, как быть кому-то другом, ходячая железяка или Сайтама-сан. Если бы Сайтама попытался, это было бы еще более странно, чем старания киборга. Точнее, он бы не пытался вовсе. Разучился. Он был пустым, словно мыльный пузырик. И как только Генос не видит, что его желание обрести в нем друга лопает этот пузырик, и внутри чего нет. Как он не видит, что внутри него, Сайтамы, ничего нет? Почему он смотрит с таким упорством, будто дружить с пустым, скучным человеком – предел его мечтаний? Генос так сильно заблуждается на его счет. Так же, как когда считает, что нашел «учителя», который может одарить его великими знаниями. Железка, одним словом. Снова запутался, кого надо уважать, а кого нет. - То есть… - Сайтама снова посмотрел на табельное оружие, сквозь него, куда-то в стену, - ты стал охранником, чтобы делать мне поблажки, что ли? Роботизированная рука кладет на стол начальника блока заполненный бланк. На столе – флаг, канцелярия, документы. Рука с дорогими часами на запястье пятерней врезается в бланк, нависнув над ним, словно паук. Придвигает бумаги по столу ближе к костюму, в котором с присвистом где-то под салом работают немолодые легкие. «Кибердемон. Меня предупреждали насчет вас. Не удивлен. Именно от вас стоит ждать проблем, когда дело касается заключенного, который, как хорошо известно моему источнику, является вашим другом и коллегой. Вы оказывали сопротивление при его аресте. Кого вы хотите одурачить? В чем?» Молчание. «Знайте, что пособничество заключенному в побеге повлечет за собой увеличение его срока на настоящий и многолетний, и ваш подопечный лишится должности в Ассоциации героев, а по истечению заключения получит клеймо, от которого уже не сможет отмыться в жизнеустройстве. Вы также получите наказание в случае содействия. Вас обесточат и подвергнут мерам пресечения с учетом всех ваших технических характеристик». «В случае неисполнения должностных обязанностей и нарушения дисциплины вы будете мгновенно отстранены от работы, а заключенный подвергнется усилению применяемых к нему мер наказания и ответит за ваше милосердие вместо вас. Генос вежливо кивнул, его взгляд был чистым льдом. Красное отдышливое лицо начальника блока сообщало что он, как и многие другие не имеет понятия о том, что учитель Сайтама способен разрушить тюрьму одним махом. Также начальник не понимал, что в присутствии Геноса испытывает судьбу и находится на волоске от смерти, говоря такие вещи. Или понимал и упивался чувством контроля. Начальнику блока показалось очень забавным ходом все-таки позволить киборгу работать и наблюдать, как кто-то (на удивление) по-человечески предвзятый будет пытаться ускользнуть от исполнения своих бесчеловечных обязанностей. Налажает – так даже лучше, больше наказуемых последствий. Моррисон отблагодарит за это старого друга. Рука, отведенная в сторону в приглашающем жесте. - Можете приступать к работе. Хищная улыбка, больше похожая на оскал.