Туман

Утренняя поверка прошла без происшествий. За двадцать минут до нее, в 6:30, ввели нового заключенного, только что обритого, загорелого и татуированного. Генос, присутствующий на своем рабочем месте заранее, возил по стене пропитанной раствором тряпкой, неподалеку от плаката, десятками расклеенных по блоку, запрещающего разговаривать, издавать звуки, нарушать строй и смотреть на охрану. В тюрьме приказывалось поддерживать идеальную чистоту и порядок. Новый заключенный шел вольно, вразвалку, неся в руках вещи. За ним тенью следовал сопровождающий. - Смотри, не местный, - Накадзава, сидевший на стуле нога на ногу и отдыхавший, пока Генос драил стену, кивнул на входные двери, - Сейчас будет права качать. Генос смотрел, как заключенный хамит принимающему охраннику. А спустя минуту – как он лежит на полу, голова придавлена ботинком, и ему скармливают по одной сигареты, найденные в его вещах. - Двадцать четыре года, - пояснил Накадзава, качая носком ботинка, - В такси сел, повздорил с таксистом, выкинул его на автостраде, и давай по городу гонять. Сшиб мать-одиночку. Ей теперь в инвалидную коляску. Это я его обыскивал полчаса назад и сигареты оставил, будто повелся. По-братски меня просил. Ухмылялся так. Ну, пьяный был, с кем не бывает, пойми, братиш? Жизнь продолжается. Бывают такие, считают, что будут жить на довольствии правительства, Моцарта слушать, и в футбольчик гонять на улице. - Я буду жаловаться!! В комитет по правам человека буду! - Ну вот. Месяц теперь его не увидим. - Уроды!!! Заключенного увели, отчаянно сопротивляющегося. - Твари!!! - В одиночке будет сидеть. На пятках, пока все не затечет, и колени не отнимутся. А потом – дальше сидеть. Дни напролет. Пока шумелка на место не встанет. Генос проводил заключенного ничего не выражающим взглядом. Он не думал о том, в каких условиях оказался, и старался не злоупотреблять своими полномочиями, но очень скоро ему пришлось это сделать. Через двадцать минут. Сайтама споткнулся, идя в колонне, когда навстречу заключенным шел руководящий надзиратель, в словарном запасе которого не было слова «жалость». Охранники были разными. Например, тот утренний, который любил скармливать заключенным все подряд, в том числе конституцию по правам человека и их жалобные письма. Этот же надзиратель, по собранным данным, предпочитал уводить подальше от глаз и унижающе избивать без изысков. В голове Геноса пролетели расчеты переменных, траекторий, рисков, метров. Опередив его, уже вытаскивающего дубинку, Генос подхватил падающего учителя за форму и рывком выволок из колонны. - Не делать лишних движений! Смотреть прямо перед собой. Строй, немедленно остановиться! Люди, направлявшиеся на завтрак, покорно замерли, глядя друг другу в затылки. Не так уж много времени прошло после беспроблемной поверки. Сайтама и зазевался-то потому что смотрел в лысый затылок впереди и думал, что еще никогда не чувствовал себя настолько своим среди чужих. - Нарушением. Считается. Любое действие без прямого приказа или разрешения. Генос бы мог отделаться этим чеканным устным предупреждением для первого раза, если бы не выделялся так сильно. Если бы не был заинтересованным лицом, о каждом неверном шаге которого будет сообщено выше. Не так уж много средств воздействия находилось в его арсенале. Большая их часть браковалась еще на старте – он не мог позволить себе бить учителя, лишать его еды, кричать на него, помещать в карцер. И все это безжалостно ожидалось от него установленными порядками, а охранники цепко наблюдали за разворачивающимся действием. Иначе за него это сделает кто-то другой, намного более унизительно. - Вам дозволено двигаться лишь тогда, когда вы услышите мое разрешение. К счастью, он мог применять вежливое обращение, потому что недавняя реформа обязала охранников добавлять в обращении к заключенным «сан». Господин, вы будете жестоко избиты, пока не истечете кровью изнутри. - Примите положение лежа. Немедленно. Отжимания до полного изнеможения. Охранник, наблюдающий со своего поста, подумал, что придумка неплохая. Если только добавить пару деталей пожестче, а так, в целом, обращение тела против самого себя вполне соответствует принятой системе воспитания. Даже приказ стоять неудобном положении, держа руки над головой или сесть, оторвав ноги от пола, станет жестокой пыткой гораздо быстрее, чем кажется. Никаких ударов не надо. У местных охранников на такое просто терпения не хватало, но киборг, похоже, не собирался никуда торопиться. - Все остальные заключенные не примут пищу и будут стоять на месте, пока как вы не закончите. Тоже неплохо – подвергнуть заключенного неприязни от сокамерников, зная, что они голодны, и их ждет день работы. И самого провинившегося загонять перед днем работы. Нормально. Глядя в пол, Сайтама еле удержался от того, чтобы почесать затылок. До изнеможения – это сколько? Отсюда ж никто не уйдет… А… Сайтама лег на пол и стал отжиматься. Генос присел на одно колено напротив него, без малейшего движения. Колонна людей стояла за ним, у некоторых в полной тишине бурчали животы. Ох, хорошо размяться. А то весь день ходишь или сидишь, а в камере очень тесно. Хорошо ты это придумал, Генос! На семьдесят втором отжимании Сайтама подумал, когда он должен начать испытывать признаки изнеможения. Еще и так предательски не вспотел. Тут же, впрочем, вспотел от волнения, что не знает, когда нужно испытывать изнеможение. Героев Ассоциация не зря кормит, подумал охранник со своего поста, приспуская на носу очки. Даже ему уже надоело ждать, а колонне голодных заключенных – тем более. Но киборг все сидел, не шелохнувшись и не ведя бровью. Ишь, выдумал пытку, и будет сидеть теперь. Будду слепил, да душу вдохнуть забыл. Он- то не знает, что такое затекшие ноги, ноющие мышцы, или каково работать с утра до вечера с больной спиной. Жуткий тип. Из-за того, что заключенные по распорядку не явились к нужному времени, пришел надзиратель из столовой и объявил, что через пять минут все заключенные останутся без завтрака. Порции здесь рассчитывались по весу и типу работы – стоячей или сидячей. Тем, кто сидел за убийство, в день смерти жертвы напоминали о содеянном перед их клейкой порцией вареного риса. В ином месте люди отреагировали бы на перспективу лишения пищи недовольными стонами. Но здесь могли лишь сомкнуть рты и держать недовольство при себе. Киборг сидел молча. Сайтама подумал, что если все по его вине лишатся завтрака, будет не очень хорошо. Он с усталостью задышал и попробовал сделать так, словно подняться в исходное положение на слабых руках для него очень тяжело. - Господин начальник, - почтительный поклон, когда отжимаешься, как-то не очень удался. В глазах Геноса мелькнула тревожная тень, но обращаться по вежливому запросу раз в полтора часа заключенным разрешалось. То, что их просьбы оставались неудовлетворенными – уже другой вопрос. - Говорите. - До изнеможения, позвольте спросить, это сколько? - Пока тело не откажется вам подчиняться. - Да оно как-то…уже! Ну как еще показать! Сайтама притворно просел в пояснице, его плечи были напряжены, лопатки сведены – определенно изнеможден! Шумно задышал, поставив колено в пол, словно вот-вот упадет без сил, чтобы всех все-таки повели на завтрак. Даже руками попытался дрожать, хотя не очень получилось. Никогда прежде не видевший подобного, Генос включил видеозапись за внешне непроницаемым лицом. - Да все, хватит с него, сейчас сдохнет, - охранник с поста не выдержал, - Работать им еще. Сайтама едва удержался от хехеканья, что он и все остальные все-таки получат свою порцию невкусного риса.

***

Ради приличия Генос уделял внимание и остальным своим поднадзорным, откуда-то из глубин памяти зная наименее чувствительные и наиболее лишенные последствий места для ударов. Заключенные оставались в непонимании, почему новый охранник такой лояльный и не пользует металлические кулаки. Скоро за ним закрепилась слава того, кто делает больно по-другому. Лишенный человеческой внешности, привычного ореола человека в целом, он был похож на того, кто не проявит эмоций или страсти к насилию, но от этого дрожишь еще больше, не зная, чего ждать в следующую минуту. Он был хладнокровен и еле слышно жужжал всеми своими сочленениями, проходя по коридорам в абсолютной тишине, напоминая, что в его жилах не течет кровь, а в сердце, наверняка, нет сострадания, и сердца самого тоже нет. Поговорить с учителем Сайтамой удавалось в крайне редкие минуты, из-за критически малого количества уединных мест. Для такой возможности Генос выигрывал момент с той же изобретательностью, с какой Майкл Скофилд из «Побега» добывал болт из трибун на тюремном дворе или притворялся диабетиком ради доступа к медблоку. Выкроить некоторое время в месте со строжайшим запретом на неслужебное общение было, мягко говоря, непросто. - Генос, все хотел спросить у тебя. Как же… город? Защищать людей. Ты нужен там. Там монстры. Они никуда не делись. Генос вспомнил поножовщину в закоулке, с которой он разобрался жестче, чем следовало. Испытание с сиренами. Туман. Некоторые пострадавшие срывались с цепи не сразу, а спустя продолжительное время после контакта с ним. Даже самые непредвзятые расчеты киборга, ни в коем случае не связанные с тем, что находиться рядом с учителем Сайтамой его жизненно необходимый долг, говорили ему, что есть шанс позднего проявления той же симптоматики, что наблюдалась у «надышавшихся», и что как герой он может представлять опасность для населения. Гнев бессилия преследовал Геноса с того дня, как он покинул Цуругу. Также его преследовало разъедающее ощущение: что-то не так. Иногда он словно был здесь, а иногда – нет. Одна часть него хотела бы крикнуть «Я все еще человек внутри!», а другая отчетливо понимала, что это не так. Он застрял где-то посередине - не человек, но и не машина. Просто тень того, кем он был. И это было хуже всего. Малое количество человека, который еще оставался внутри, не могло смириться со своим положением из-за того, что все, что могла испытывать человеческая душа в таких условиях – невыносимый паралич. Киборг мог бы это принять, а человек – нет. Поэтому сознание стремилось уничтожить человека. - Моя система оказалась неустойчива перед некоторыми видами… психического воздействия. Я должен дождаться возвращения доктора Кусено для проведения диагностики, чтобы убедиться, что я не представляю угрозы. - Понятно, - Сайтама покрутил носком ботинка по полу. Оказывается, такие простые действия как крутить ботинком по полу начинаешь ценить только после того, как тебе вообще все запретят. Наверное, это чем-то похоже на духовное очищение. Есть вот богачи, которые могут купить себе все, что захочется, а им ничего давно не хочется. У Сайтамы так обо всей жизни. Даже когда Генос заставил его отжиматься, Сайтама вспомнил, как это все абсолютно бессмысленно. Просто можешь – и все. А зачем? К чему, почему. Все, что люди делают, они делают для какого-то своего удовольствия, но что, если уже совсем ничего не приносит радости? Ты просто ничего не чувствуешь. Улыбнуться – улыбнешься, посмеяться - посмеешься, а глубоко под этим - лед какой-то непробиваемый. - Значит, ты тоже взял своего рода отпуск. И сидим теперь здесь, кукуем. - Учитель, я отношусь к безопасности населения крайне серьезно. Если я буду вынужден обезопасить граждан от самого себя, я сделаю это. - В смысле? – не понял Сайтама. - Борьба за справедливость и мир – мои основные функции. В случае возникновения угрозы безопасности гражданскому населению, я буду вынужден инициализировать протокол самоуничтожения, – бесстрастно сказал Генос, – включающий в себя полное дезактивирование или уничтожение моих основных систем. Эта мера является крайней мерой обеспечения безопасности, которая будет предпринята для предотвращения более масштабного ущерба, если все остальные средства исчерпаны. - Эй, ты что такое говоришь! – разозлился Сайтама. – Не вздумай! Генос посмотрел на него так же, как человек бы посмотрел на тарелку, в которой креветка вдруг заговорила. - Не волнуйтесь, учитель, процесс самоуничтожения является контролируемым и не включает в себя взрыв или другие опасные для людей последствия. Я спроектирован так, чтобы обеспечить максимально безопасное завершение моей активности в необходимой ситуации без угрозы для окружающих. - Да я не о том, дурак! Зачем жертвовать собой?! - Если какой-то дефект или сбой внутри меня будет угрожать всеобщей безопасности в огромном масштабе, это логичный сценарий, чтобы остановить угрозу, такую как уничтожение города, и не допустить безвинных смертей. Я пожертвую собой для сохранения жизней людей в случае, если внешнее вмешательство попытается получить контроль над моими действиями и сподвигнет меня злоупотребить моими возможностями. - Благородно. Но если ты при мне такое выкинешь, я тебя вырублю. И не в смысле что буду искать на тебе кнопки какие-нибудь, а просто вырублю. - Учитель. Вы злитесь? - Пф, конечно нет. Я всегда рад, когда только обзавелся другом, а он говорит, что убьется в первую удобную секунду. Генос уставился на учителя с великим удивлением, приняв его слова за чистую монету, уже начав просчитывать, как убиться, чтобы его порадовать. Сайтама потер лицо ладонью. - Слушай… Просто не надо умирать. Ладно? Я не хочу, чтобы такое произошло. Генос сделал себе пометку «никогда не умирать». - Опять ты со своим этим вот… Современным искусством. Никто этого не хочет. Все твои друзья… - продолжал Сайтама, имея ввиду в силу своих скудных пониманий социальной жизни всех многочисленных людей, с которыми киборг когда-либо контактировал в его присутствии – а Генос был неимоверно дотошным и знал половину сотрудников Ассоциации, да к тому же имел кучу фанатов, - Ты думаешь, кто-то бы спокойно отреагировал, услышав, такие заявления? Конечно, нет. Только ты один считаешь, что убиться – это вообще не пыльно, и никто не заметит. Вот сколько я тебя знаю, все время ты только и делал, что разлетался на винтики. Генос виновато сгорбился. Он, должно быть, наконец разочаровал учителя Сайтаму тем, насколько часто проигрывал. - Простите, что вы с учетом всех ваших уроков вынуждены были наблюдать одно поражение в бою за другим. Я был недостойным учеником, который слишком часто ошибался. Я не оправдал ваших надежд и не приложил достаточных усилий для совершенствования моих навыков. - Да я не о том! А о том, что у тебя вообще нет концепта самосохранения какого-то. Думаешь о себе как... не знаю, о машинке для бритья, которая если сломается, в помойку ее. Генос подумал, что если электромеханическое устройство сломается, можно попробовать заменить неработающую часть, но если это не поможет, нет никакой проблемы в том, чтобы выбросить вещь, не способную выполнять свою функцию. - Но очень многим будет грустно. Мне будет грустно. - В таком случае целесообразно купить новую машинку для бритья, доступную в любом магазине. - Генос, - Сайтама посмотрел на тупорылого киборга с жалостью, - ты не продаешься в любом магазине. Ты – не то, что можно так же просто взять и заменить. Наверное, так же ощущает себя родитель, который десять раз прочитал с ребенком книжку, призывающую малыша не совать пальцы в розетку, наблюдая, как после этого он опять бежит к розетке. А все, что ты можешь, только ловить его раз за разом. А если не доглядишь? А он уже открыл банку кислоты для чистки унитазов? Генос не кичился тем, что готов умереть ради сохранения безопасности. Он просто информировал, и не было никаких сомнений, что он это и сделает, если понадобится, очень уж упрямый дуболом. Не в один раз, так в другой. Самым противным было то, что он вообще не понимал, о чем говорит. Никакой цены своей жизни. Взывай, объясняй, повторяй, кричи – без толку, как об стену. Не врубается. - Знаешь, ты даже когда расшибался просто вусмерть, лежал среди булыжников раскуроченный, по тебе было видно, что хоть сейчас бы вскочил, да обратно в драку. И от следующей тебя отделяет одна починка. И я тебе такой: «Генос, ты в порядке?!», «Ты живой?!» а ты мне такой: «Я повторю в следующий раз ровно то же самое, учитель Сайтама, я собираюсь так сильно расфигачиться, вы себе не представляете». То есть, ты так не говоришь, конечно, но я понимаю это, когда нахожу тебя в состоянии фарша. И когда я несу тебя к твоему доктору, то думаю, что не столько помогаю, сколько несу на смерть. Сайтама вспомнил валяющиеся повсюду металлические куски, и как он неловко сгребал их в кучку в самый первый раз, не зная, что жизненно важно, а что нет, и куда бы сложить, чтобы не потерять ничего по дороге. Блин, друзья обычно ноги подворачивают, там , или того хуже, можно ногу сломать, поскользнувшись на мокрой лестнице после кинотеатра, и уже тогда кто-то чертовски волнуется за них, за их здоровье, потому что это уже маленькая катастрофа. Это нормальная практика у людей. Для всех нормально, кроме Геноса, который всем своим существованием просто отрицает, что к нему это тоже применимо. Для Сайтамы тоже немного ненормально, непривычно вспоминать, что такое существует. Какой тупой диалог! Как сложно... думать! - Перед таким вот чувствуешь себя бессильным, словно ничего не можешь сделать, - Сайтама опустил взгляд на свою руку, медленно складывая ладонь в кулак, - Это вам не драка с монстром, где я что-то могу, а прям битва с собственным другом, при чем без шансов, потому что он все делает по-своему. Я могу просто поспевать вовремя и надеяться, что перелезу через гряду булыжников и найду живого, немного покоцанного, но живого. Блин. Что-то его совсем разобрало. Наверное, тюрьма так действует. Все эти мысли о бессмысленности своих возможностей, они никогда не были такими громкими, какими стали здесь. Сайтама не оставался надолго в компании своих мыслей, без отвлечения на приставку, мангу или простые радости, вроде вкусной еды. Этот разговор с Геносом был не первым, когда он пытался объяснить своему домашнему киборгу что-то важное и одновременно предельно простое, и зачастую такие разговоры заходили в тупик. Это угнетало. - В тот раз, когда тебе повредило речевой центр, я тебя звал, а ты не отвечал, ни слова не мог сказать, помнишь, дубина? - Сайтама вдруг разозлился не пойми на что. - У меня аж все перед глазами пролетело – как передо мной шмякается пачка бабла, этот рюкзак твой дурацкий громадный – откуда только припер его, учитель Сайтама то, учитель Сайтама се, хвостом за мной. В первое время я бы и не заметил, если бы ты куда-нибудь пропал просто…. Осекся и не стал озвучивать то, что пришло ему на ум, что попросту нельзя представить свою жизнь без этого придурка теперь. А тот просто говорит, что самоликвидируется чуть что. - Поэтому… я тебя вырублю, - Сайтама уставился на Геноса на редкость серьезным взглядом. – Но остановлю. Кого угодно остановлю. Что угодно. Мне вообще плевать, что это будет. - Учитель… Все это время Генос не решался вставить и слова, чтобы не спугнуть столь необычный длительный поток слов от учителя Сайтамы, да еще и посвященных ему. Все внутри него расцвело от того, что учитель - дважды! - назвал его другом. Вот: «Прям битва с собственным другом» и «Я всегда рад, когда только обзавелся другом, а он говорит, что убьется в первую удобную секунду». - Спасибо! - ГЕНОС, ты меня вообще слышал?! Мировоззрение Геноса от сказанного рвалось по швам, заставляя его не понимать абсолютно ничего. Две абсолютно разные реальности – его и та, которую он не понимал, но слышал, не могли смешаться, словно воды двух океанов разной плотности. Вдобавок абсолютно все затмевало то, что учитель назвал его своим другом. Мнение учителя Сайтамы взывало к самым маленьким остаткам души, магнитило к себе, словно яркий свет, Генос мог восхищаться его человечностью, направленной на спасение жизни - его собственной жизни, но не мог быть частью этого, когда дело касалось его самого. Просто не мог, потому что часть его мозга была повреждена и не могла функционировать как нужно. Знать, что существует иная реальность, реальность, в которой есть вариант бояться потерять свою жизнь, было все равно что тянуться к недосягаемому. Это уничтожало всякий покой. И... другом. Учитель считает его другом. Генос рухнул вниз как топор - с уважением поклонился на сорок пять градусов. - Даже ваш удар будет честью для меня!