Туман

***

Токсичный воздух массово увеличил поступление в тюрьму заключенных. Самых буйных пеленали ремнями, завязывали рот и запирали, если они были не в состоянии работать и подчиняться приказам. Их целиком изолировали, оставляя наедине с тем, что побуждало их кричать, лишая возможности кричать, потому что так полагалось. Среди охраны стала особо цениться сила, достаточная для того, чтобы скрутить самые отчаянные интоксикационные сопротивления. Старые заключенные стали опасаться охранника-киброга вдвойне – если старожилы надзиратели, привыкшие к неоспариваемой тишине и отсутствию сопротивления, еще могли с непривычки замешкаться во время экстренных ситуаций, то киборг пресекал инциденты как молоток, забивающий сусликов в игровом автомате, без промедления. Ничья боль, крики или взывания не заставляли его отступить от регламента даже на секунду. У каждого заключенного была своя боль, но они молчали. А буйные, отравленные туманом, не собирались терпеть боль в тишине, стабильно оглашая блоки тюрьмы истошными воплями. Тишина в тюрьме, царящая большую часть времени, уже не была прежней, она стала иной, напряженной, как натянутая струна. Пару раз Сайтама видел краем глаза, склонив голову в колонне, как Генос разбирается с теми, кого он сам бы, наверное пожалел, настолько душераздирающе они орали. Ничего не выражающее лицо, скупость движений, скручивающих нарушителей тишины. Робокоп, реально. Один раз заключенный побежал, и Генос остановил его так выверенно и точно, что никто даже не понял, что случилось. Где-то в уголке своего сознания Сайтама видел в нем что-то изменившееся. Или все ту же твердолобость и… киборговость. Непробиваемость. Холодность. Исполнительность. Сайтама все еще злился после последнего разговора – какой же упрямый дубище, даже не понимает, что самоуничтожаться это плохо. Какой же он… киборг. Все моменты, в которые Генос проявлял свое природное киборгское равнодушие, только делали его слабую человечность еще более очевидной. Генос даже не понимал, что Сайтама на него злится после разговора. Не так, чтобы сильно. Мелко злится. Как если бы тот съел его сэндвич дома, который он сам хотел съесть попозже. Профилактически. Он злился на Геноса для того, чтобы Генос заметил и сказал «Я все понял, учитель, конечно, вы были правы, я не машинка для стрижки, я буду заботиться о себе как самый настоящий человек, потому что я человечный человек, и у меня есть эмоции, сейчас переиграем». Типа того. Какая же пустая трата времени. Глаза Геноса смотрели на все с такой же пустотой, как и всегда. Существование намеков обходило его стороной. Человеческие полутона слишком сложны для восприятия того, кому проще пробить стену. Все это время Генос высматривал вокруг или вычитывал в карманной справочной книжице лазейки для того, чтобы сделать пребывание Сайтамы в тюрьме более комфортабельным. Он строго придерживался своих обязанностей, не делая больше и не делая меньше того, что от него требовалось. Каждый промах мог стоить ему не только вылета с должности, но и нежелательных последствий для дальнейшей репутации учителя. Конечно, он замечал, что учитель чем-то недоволен, но не мог понять, чем, и спрашивал, нужно ли ему идти к руководству и настаивать на том, чтобы пронести в его камеру подушку помягче.

***

Во вторник у одного из надзирателей пропал ключ-браслет от сектора. Так как это считалось чрезвычайным происшествием, ставящим под угрозу всю систему безопасности, требовались серьезные меры. Так как надзиратель ударился в холодный пот от представления последствий своей грубейшей халатности, он решил отделаться тихой кровью и никому ничего не сказать. Не вышло. В блоке Сайтамы объявили локдаун, приостановили все перемещения, согнали всех в камеры, затем выгнали, и стали обыскивать камеры и личные вещи. Всему сектору приказали выстроиться по стойке смирно для обыска. Это значило встать у дальней стены лицом к ней, руки за голову, и расставить ноги на ширине плеч. Сайтама встал, смиренно глядя в стену и без каких либо эмоций думая «как же дофига позорно».  Как этот обыск вообще происходит? Его только один раз в городе служебная собака обнюхала. Главное, чтобы не трогали под мышками (щекотно), и не лапали в паховой области. Остальное можно стерпеть. В соседней камере трогали под мышками и лапали в паховой области. В каждой заключенным выворачивали воротники, заглядывали в зубы и прощупывали все швы одежды. Из камеры вылетел чей-то футон, и за ним постельное белье. Обыскивали целиком – начиная с волос на голове, и заканчивая стельками. Исключений не было. Ни для чувствительных (если в секторе они вообще были), ни для желающих тактильного контакта (такие были). Ничья воля не влияла на правила данной быстрой безэмоционально-техничной проверки на наличие неположенных предметов. Сайтама рассматривал стену своей камеры – чистую, без единого пятнышка, дожидаясь пока со всем этим уже разберутся. Они эту стену чем-то моют? Следует купить такое же средство домой. Ямада со вторым охранником свернули влево, принявшись за поддельщика документов в 213-ой. Накадзава повернулся к Геносу, кивая ему, и занял позицию у двери. Накадзава  - его напарник, и он останется у двери для подстраховки. Ох. Накадзава -  его напарник, и он останется у двери для подстраховки. Если бы Генос мог, он бы в секунду пробился липким потом, когда понял, что обыскивать учителя в камере 214 предстоит именно ему. Он зашел в камеру, тут же развернувшись обратно. Накадзава, катая в зубах зубочистку, искренне не выражал никакого интереса к происходящему. Его брови поползли вверх в немом вопросе, а в сонных глазах мелькнуло: «Че встал? Иди уже и закончи с этим». Глаза Геноса внимательным взглядом прошарили окружение. Никто не саботировал и не тормозил процесс. Уйдя сейчас, он привлечет внимание, как выпавший из системы винтик. Единственная опция – просто сделать это. Просто зайти туда, где учитель стоит так, словно покинул самые сокровенные и запрещенные мечты – смиренно ожидая обыска, ожидая, что его будут трогать (!!!), сочетая в себе полную покорность и небольшую расслабленную сгорбленность осанки. Руки сцеплены в замок на затылке, пальцы переплетены. А ноги, расставленные на ширину плеч – Генос знал точно, что одна способна пробить… да что угодно. Генос вспыхнул. К сожалению, буквально до маленького всполоха внутри корпуса. К счастью, никем не замеченного. Смешавшись, он ворвался в камеру. Раскидал спальное место и умывальную зону так стремительно, что Накадзава даже не стал напоминать ему о пропущенных этапах его действий, сам разберется. Глядя в стену, Сайтама слушал, как его временное жилище переворачивается вверх дном. Разрушенный район, разрушенная камера. Он привык. Не жалко. О нет, вот оно. Дольше оттягивать нельзя. Осмотрена даже вентиляционная решетка. Генос приблизился к учителю со спины. Никакого чрезмерного мышечного напряжения не замечено. Вся стойка учителя Сайтамы в целом - от кончиков пальцев на затылке до положения пяток - говорила о его готовности подчиняться в данный момент, что заставило Геноса резко ослабеть.  Обыск. Лишь обыск. Необходимо представить, что это – обыкновенный заключенный, как те, которых Генос хватал без зазрений совести, нисколько не задумываясь. Потянувшаяся рука дрогнула, словно где-то отошли контакты, но наконец взялась за дело. Пропуская прощупывание воротника и шеи, Генос сразу взялся за спину и плечи, охлопывая по мешковатой форме к разведенным локтям, и наклонился. - Учитель, - сказал максимально тихо, чтобы не слышал Накадзава. - Это я. Простите. Тело под руками сразу же напряглось. Учителя нельзя было винить. Физические прикосновения – крайне индивидуальная опция, отсутствие которой не сделает духовную дружескую связь менее крепкой и жизнеспособной, даже если вы живете в одном доме. А можно ли было винить Геноса за то, что ощущение напрягшегося тела под руками выбило из него всё? Вторгаться в личное пространство подобным образом – абсолютно недопустимо. Это вынужденные обстоятельства. Лицо Геноса исказилось. Абсолютно вынужденные. Простите. Простите. Простите! Пальцы прощупали грубую хлопчатобумажную ткань на предмет подшитых мелких карманов или петлиц. Учитель не мог взять ключи. Так же, как и многие другие, кого сейчас обыскивали зазря. Но регламент есть регламент. Генос провел руками по плечам, по спине, по бокам, стараясь быть максимально профессиональным. Стараясь двигаться настолько механически и отстраненно, насколько это возможно для того, кто изнывает по каждой части этого тела столь сильно и столь давно. Напряженные, словно каменные, мышцы под ладонями говорили лучше любых слов о том, каково учителю. И это рождало бесконечное, затапливающее чувство вины и желание просить прощения за каждое вынужденное касание. Он отвратителен! Не автоматичен. Не беспристрастен. Всеми силами мозг старался вернуться к протоколу. «Обыск - это не взаимодействие между людьми, а применение регламента к объекту». К очереди внутренней стороны бедер, голеней и щиколоток Генос был уже мертв. Или ему так показалось. К сожалению, не был. К сожалению, должен был. Внешне ни одно из его действий не вызывало никаких вопросов ни по продолжительности, ни по предвзятости, ни по уверенности, но для Геноса каждая секунда тянулась словно десятилетие. В глубине души он так порицал себя за несдержанность, что в намерении срочно уподобиться грубым движениям обыкновенного ни в чем не заинтересованного охранника, схватился слишком резким движением за внутреннюю сторону бедра. Учитель дернулся так, словно ему за шиворот бросили паука. Генос застыл.  - Ты че творишь? – свистящий шепот и пляска не были замечен Накадзавой только потому что он отошел к соседней камере. - Простите! – прошептал Генос, - Простите! Что бы он ни делал, он делал только хуже. Даже собственный голос показался ему отвратительным - мелькнула слабая, предательская умоляющая нотка. Одна из тех, что сбежала от его истинной способности молить, если бы он хоть когда-нибудь позволил себе это. Не происходило ничего возмутительного – обыск заключенного производился лицом того же пола, что и заключенный. Но… Как сильно он оступился? Как сильно выдал себя? По всем расчетам - диктовка вынужденных обстоятельств определяла данную ситуацию. Толика постыдного, острого, почти болезненного удовлетворения от сложившихся обстоятельств все же присутствовала. Генос силился подавить ее изо всех сил. Потому что он - друг. Потому что он заслужил столь высокую, доверительную привилегию, и не должен испортить это. Есть вещи, которые он не должен делать. Физические прикосновения не обязательны, когда вы - друзья. Многие люди могут дружить всю жизнь, и ни разу не потрогать друга за ногу. Они могут выручать друга из бед, поддерживать, всегда приходить на помощь, но не помнить цвета его глаз. Разве мало мужчин, которые за тридцать лет обнялись три раза, один из которых – на день рождения, неловко похлопывая по спине, пытаясь связать два слова в тост, пока к их дружбе прикованы взгляды гостей? Неловко - потому что их обычная жизнь говорит о дружбе и связи гораздо естественнее. Неловко – потому что есть человек как друг, и есть человек как человек. Со своей личной жизнью, цветом глаз и ногой, которую не обязательно трогать. И уж тем более которую не нужно хотеть трогать. Это просто запрещено для тебя, Генос. - Если не признаетесь прямо сейчас, кто спер ключи, начнем снимать штаны и жопы обыщем, - раздалось из коридора. Геноса округлил глаза, скованный парализующим ужасом, а напряжение Сайтамы стало таким явным, что могло бы отпочковать его клона. Ключи спустя пару минут нашлись за торчащим углом пожарного гидранта в коридоре. Цепочка зацепилась за него, когда надзиратель шел мимо.

***

Также худо было на помывке. Высокие потолки, стены, покрытые плиткой, монотонный шум воды. Висящий в воздухе запах сырости, мыла и дезинфицирующего средства. Ряды душевых кабинок, разделенных перегородками, не выполняющими свою функцию, множество нагих тел – молодых и старых, морщинистых, со шрамами, татуированных. В этот момент приватность и личное пространство, и так ограниченные тюрьмой до размера монетки, стирались вовсе. Для Геноса постоянное неустанное сопровождение значило очередное принудительное вмешательство, продиктованное внешними обстоятельствами. Одно дело – посетить баню вдвоем по собственному вольному и свободному решению, и другое – не иметь ни одного угла, в котором ведущий довольно уединенный образ жизни учитель мог бы остаться наедине с собой. Эта мысль была слишком весьма для понимания Геноса, но он все же ее улавливал. Очень смутно, но улавливал. Отсутствие всяческой возможности уединения. Нарушение вполне укрепившихся ступенек, статуса, роли. Вмешательство. Ученик и учитель. Не тогда, когда ученик выдает жалкое полотенце, не тогда, когда он считает минуты приема пищи, конвоирует, контролирует, стоит над душой во время работы и обладает большим набором прав и свобод, чем его старший наставник. Это неправильно. Они находились в камере Сайтамы, когда Генос понял, что его слишком много. Что его желание обезопасить, улучшить, скрасить – все тот же надзор. Что он не может стать незаметнее тумбочки, сесть, поджав под себя ноги и положив руки на колени, не занимая при этом всю комнату. Как когда они были на свободе, и учитель не был привязан к месту, словно животное на короткой привязи с критически малым количеством шагов, которое оно может сделать. Это ограничение было установлено им самим. Если бы он только позволил Геносу взяться за опротестование, двери уже были бы открыты настежь. Почему. В Геносе рождался гнев. Несправедливость и абсурд системы. Сильное волнение от того, как близко он приставлен к учителю. Непонимание мотивов. Бесполезность всех блокированных гранатометов, которые он может привести в боевую готовность по одному щелчку. Он даже не знал, для чего или для кого установил блокировку, ведь никто не смог бы проконтролировать, сделал он это или нет. Учитель Сайтама сложил оружие. Он сдался? Он ждет? Почему он терпит? Почему поступает так, как поступает? Не понимая мотивов, Генос тем не менее сложил оружие следом за ним. У учителя есть причина. Если учитель не сопротивляется, он непременно все просчитал. Должно быть, это очередной урок. Нет никакой чести в том, чтобы распоряжаться великой силой при любой возможности. Например, побеждать слабого противника, у которого изначально не было шансов, даже если он рвется вступить с тобой в бой. Или предпочесть погнаться за возможностью нанести удар спасению людей, полный вагон которых вот-вот свалится с разрушенного моста. Разве в таком случае отказ от битвы посчитался бы трусостью, уступкой, покорностью? Учитель не слабохарактерный, не трус, и он не сдался. Абсолютно исключено. Генос просто что-то упустил. В очередной раз.

***

Когда настал день посещений, Сайтама не ждал для себя никаких встреч. Когда Генос повел его в комнату, разделенную на две зоны перегородками, он гадал, к кому? К адвокату? Кто мог бы его навестить в нынешних условиях? Он был удивлен и рад, увидев Кинга. Кинг был одет по-походному, и нечто во всем его виде говорило, что он на низком старте. Но разговор он начал как обычно и никуда не торопясь. Пошуршал пустым пакетом из кондитерской, сказав, что хотел передать угощение Сайтаме, но его конфисковали, хотя в списке запрещенного оно не значилось. - Значит, кто-то вкусно поест, - усмехнулся Сайтама. После времени на постном рисе у него отпало желание есть пищу с ярко выраженным вкусом. Словно даже мысли о пирожных были слишком сладкими. Сайтама был рад, что Кинг навестил его. Они были теми самыми друзьями, которые обнимутся три раза за жизнь, и то в лучшем случае. Точно не сегодня, не в нынешних обстоятельствах, из-за перегородки. А обстоятельства во внешнем мире, как оказалось, были совсем плохими. Кинг рассказал о том, как несладко приходится героям снаружи. Уже очень давно все было неспокойно – постоянные разрушения и судебные процессы, финансовые разборки, экономика на грани коллапса, дефициты продуктов и рост цен, и СМИ, превратившиеся в поле боя за общественное мнение. У Сайтамы вызывали только недоумение протесты на улицах с лозунгами «нам не нужны спасители!». Что вы делать-то будете, если героев во всем ограничат, сгонят в подполье или вовсе запретят вмешиваться? Монстры просто затопчут всех! Поэтому на протестах и было так шумно из-за споров с пеной у рта двух лагерей. Кто-то все же понимал. Но видимо, люди настолько отчаялись, что теряли веру не только в супергероев, но и в идею справедливости вообще, с той жизнью, где им приходится ждать доставки жизненно важных лекарств для близких неделями. А уж с туманом все совсем скатилось в задницу. Проселочные местности перестали поставлять на прилавки даже свежие фрукты и овощи, а люди массово уезжали. Сайтама не знал, что ему чувствовать, глядя на то, как из символов надежды герои становятся.. чем-то другим. По словам Кинга, в самой Ассоциации все тоже было не гладко. Многие герои отозвали свое членство, сомневаясь в своей миссии, чувствуя себя отвергнутыми и непонятыми, либо под давлением общественности Ассоциация лишала лицензий и доступа к ресурсам сама, отправляя в отставку тех, чьи действия привели к особенно масштабным разрушениям или жертвам. Это вызывало возмущение – обычное увольнение. Кто-то покидал ассоциацию, не желая подчиняться новым строгим правилам. Да и просто у нее становилось все меньше денег и поддержки, и сплоченности. Сайтама смотрел в газету, которую ему передал Кинг. В своей тюрьме он оказался в изоляции, и может, оно и к лучшему, когда происходит такое. Генос, тенью стоящий у стены, только смотрел, как Сайтама грустно смотрит в газету. На удивление, человек, повернутый спиной, может выражать всю тяжесть бытия. Несмотря на то, что Геноса происходящее касалось таким же непосредственным образом, как Сайтамы или Кинга, он думал о том, что думает учитель. На первой страницы газеты было размещено фото героя – нынешней звезды, бодро показывающей большой палец всему миру. Единственный герой, который еще держал связь с публикой, стал мученической фигурой, символом былого идеализма. Сайтама не знал его, видимо, он появился недавно, на волне происходящего. И выражал то, что героев не сломить, предрекал будущий момент истины, в который станет понятно, что герои все-таки необходимы. И тогда этот человек с ярким плащом примет людей обратно под свою защиту, с улыбкой. Герой заглавной страницы одним своим бодрым видом отвечал на вопрос что значит быть героем в мире, который больше не верит в них. И весь этот вид говорил за себя: очень здорово. Просто быть им, несмотря ни на что. Идите за ним! Верьте в него! Он все исправит! - Единственное хорошее, что о нас пишут, - кивнул Кинг на газету. – Негусто, да? Сайтама отложил газету на стол, старясь не думать о своем геройском костюме, пылящемся дома в шкафу. Почему-то ему стало в два раза грустнее, чем если бы он не видел газету вовсе. - А ты что собираешься делать? – спросил он Кинга. Тот решил переждать суматоху, уехав от нее подальше. То, что Кинг жесткий ссыкун, было тайной, которую разделяли только они двое, и Сайтама нисколько его не осуждал. Кинг боялся тумана. Люди боялись тумана. Герои ничего не могли сделать с туманом, что также подкашивало их авторитет напрочь. Их город переживал самые худшие времена. - Я пережду, дружище. Сейчас очень неспокойно. Все ждут от меня заявлений, участия, публичности. Я просто хочу… Сайтама знал, что он просто хочет играть в игру про девочек-близняшек, на самом деле. Кинг не договорил. Но скорее всего он тоже об этом подумал. На голове у него была кепка. Где-то снаружи, наверняка, чемоданы. Он хочет залечь на дно. - Тогда до встречи! Сайтама протянул руку в окошко, через которое ему передали газету, чтобы пожать другу руку напоследок. Заверещал гудок под потолком. Это было строго запрещено. Генос отлип от стены. Как он ненавидел себя, как сильно он ненавидел себя, скручивая руку учителя и надавливая на его затылок, заставляя его смотреть вниз. Кинг за стеклом, который уже тоже тянул руку Сайтаме, всполошился, глядя на Геноса. Он либо забылся, где находится, либо изначально до конца не понимал всей строгости, почему ему пришлось подписать столько документов и пройти через кучу металлодетекторов, чтобы повидать старого приятеля. Вдруг случилось то, чего Генос не мог предугадать. Учитель не покорился в ту же секунду, а начал разгибаться обратно, препятствуя. Мелькнул его взгляд через плечо – молчаливо вопрошающий «Что ты делаешь, Генос? Дай руку пожму». Генос – не успев понять, что делает, слишком уж часто он скручивал буйных заключенных в последнее время – придавил его к столу. Щека Сайтамы вжалась в стол прямо напротив газеты с яркой обложкой. Он скосил на нее взгляд, который стал сначала грустным, а затем пустым, и его плечи расслабились, перестав быть каменными. Кинг даже привстал со стула, непонимающе глядя на парочку, которую он всегда видел ведущей себя по-другому. Что этот киборг творит? Что здесь вообще происходит? Небывалая дерзость собственного поступка сбила Геноса с толку. Десятки заключенных, кричащих от тумана, изолированных, запертых. Он скручивал их, затыкал им рты, следуя приказам начальства, чтобы оставаться на своей должности под дотошным оком начальника тюрьмы. Ради того, чтобы поддерживать одну большую иллюзию, иллюзию того, что клетка достаточно крепка. Он вжал учителя в стол, когда тот хотел с достоинством, как человек с человеком, попрощаться со своим другом, пожав ему руку, несмотря на правила, и без того не имевшие над ним никакой силы или смысла. Более того, он не остановился, когда учитель впервые стал сопротивляться. Когда учитель, должно быть, подумал, что с него хватит, когда его взгляд так наивно ожидал, что Генос сразу прекратит актерствовать. Притворяться. Рука, давящая на затылок учителя, показалась Геносу чужеродной. Просто сплавом. Воспоминания из Цуруги обожгли его, пронѐсшись в голове. Поножовщина в закоулке, которую он пресек столь безжалостно. Как он думал, что ликвидирует себя, если нечто – шепот в собственных мыслях, нечто, пытающееся захватить контроль над ним – одержит верх. Как он опасался потерять себя, всего день назад. Как в нем пробивалось живое, врезалось в неспособность быть выраженным, и умирало. Положение героев, обрушившееся на низкую ступень иерархии справедливости. Все падало, все продолжает падать. Слишком…много. Взгляд Геноса потух. Если бы он что-то чувствовал, то заметил бы, что его мозгу образовалась слепая зона. Погасшая зона. Словно выключили огни, и наступила темнота. Если бы он мог думать, он бы заметил, что не может силиться думать. Направлять свои мысли в тех направлениях, в которых был способен совсем недавно. Он был в комнате, которую заполняла поглощающая масса, заставляя его отступать в угол, все дальше, во все меньшее пространство, которая в конце концов заставила скрючиться в три погибели, обволакивая целиком, застилая рот, словно вместо вдоха – попытка вдохнуть резину воздушного шара внутрь горла. Он уже не мог крикнуть и не мог бороться с тем, что поглощало его. «Борьба за справедливость и мир – мои основные функции» «… крайней мерой обеспечения безопасности, которая будет предпринята для предотвращения более масштабного ущерба, если все остальные средства исчерпаны». «Если какой-то дефект или сбой… Угрожать всеобщей безопасности в огромном масштабе, необходимо остановить угрозу, такую как уничтожение города, и не допустить безвинных смертей». Не поступить так же, как Безумный киборг. Ни за что. «… В случае, если внешнее вмешательство попытается получить контроль над моими действиями и сподвигнет меня злоупотребить моими возможностями». «Эй, ты что такое говоришь! Не вздумай!» Генос тянулся к учителю как к спасительному огню, но его рука вдавливала его в стол, а не просила о помощи. Он перестал быть внутри себя самого. Он был заперт в теле, которое не принадлежало ему. Внутри равнодушной машины, способной только уничтожать. Его живая часть была привнесена в этот мир, чтобы расти, изменяться, но он застыл. Он был рожден, чтобы его кожа обновлялась, сердце билось, кости росли, а волосы седели, но его органическая часть и киберкомпоненты никогда не достигнут функционального симбиоза. «Мне шестнадцать». Было. Очень давно. Погасло. Движим непонятно чем, и в голове тотальный, непроглядный, равнодушный туман. Сознание реагирует на изменение освещения – недолго, кратко. Сайтама посмотрел на лампочку, которую убавили диммером к отбою, и продолжил готовить свое спальное место ко сну. День выдался тяжким, и хотелось поскорее отрубиться, чтобы увидеть завтрак. Сайтама думал о Кинге. Как странно. Что сейчас, что до его визита, ничего особенно не изменилось, однако теперь он знает, что Кинга уже скорее всего нет в городе, и прямо сейчас он катит куда-то далеко. Город снаружи стал чуточку более пустым. Спасибо ему, что заглянул. Вот бы вернуться в тот беззаботный часик, когда они рубились вместе в приставку и ели пиццу. Что за грусть царапает его грудь? «Мм?». Краем глаза Сайтама заметил что-то позади и повернулся. Генос вжал голову в плечи, словно человек, прошитый головной резкой головной болью. Не двигался и молчал. Он был какой-то странный весь вечер, но не то чтобы Сайтама не привык к его странностям. Он бы быстрее не обратил внимание, если бы Генос делал много чего-то, чем если бы он не делал вообще ничего. Как, в общем-то, то, что он делал последние несколько часов. Просто болтался рядом. Сайтама заметил что что-то не так, только когда приглушили свет, обычно к этому времени Геноса уже не было в камере. Честно говоря, он думал о своем, о геройском. - Эй, ты чего? Тишина. - Генос? Нет ответа. - Эй, что та… С киборгом произошло нечто странное. Голова мотнулась в сторону и стала дергаться, словно шея хотела свернуть сама себя. - Е мое, - удивился Сайтама, - Ты в порядке? Из его плечевого сустава вылетела искра, руки стали совершать хаотичное дрожание, перешедшее в хаотичную тряску, пальцы неуправляемо задергались, сгибаясь и разгибаясь, да так быстро, словно Геносу был нужен экзорцист прямо сейчас. Сайтама дотянулся и положил ладонь на его плечо. Оно было нагревшимся. Почувствовал даже до того, как коснулся. - Тебя закоротило, похоже. Он легонько тряхнул. Генос никак не отреагировал, вместо этого поднял свои трясущиеся, словно под разрядами тока, руки, схватился за голову и осел, и только тогда Сайтама понял, что случилось что-то серьезное. - Эй-эй, - он присел вместе с Геносом, обхватывающим голову дергающимися руками, держа его за плечо, не очень понимая, что происходит. Изнутри Геноса он услышал слабые щелчки и треск. Сайтама схватил его за оба плеча, сидя напротив, и потряс. - Эй, Генос, давай-ка выруби это свое! Киборг держался за голову, словно пытаясь защитить ее от чего-то, Сайтама заглянул в глаза – они уставились в одну точку. Правая рука отпрянула в сторону – как же инородно и не по-геносовски она это сделала! Сайтама увидел боковым зрением, как всегда, когда время чуть замедлялось во время битв. Из руки выпросталось сопло, мгновение искры для воспламенения топлива, и оно загорелось. Поток пламени, слепяще яркий, непрерывно подающийся из сопла в сгибе локтя, размером ровно с предплечье. Самым жаром, раскалѐнным до невозможности, сосредоточенным в ладони, Генос, отводя руку для размаха, собирался шарахнуть себя в голову. «Сдурел» - промелькнуло в уме Сайтамы. За миллисекунду он схватил руку Геноса. Несколько тысяч градусов по Цельсию тут же объяло пламенем его кисть. Генос приближал руку к себе, чтобы схватить горящей ладонью лицо, а Сайтама отводил ее в сторону. Под его сжатыми пальцами что-то треснуло, но было не до малых повреждений, когда грозят более серьезные. Пламя отражалось в глазах Геноса, смотрящих сквозь Сайтаму, в одну точку, словно видящих что-то. Они были одновременно такими пустыми, гораздо более пустыми, чем обычно. Кажется, он был вообще не здесь. Сайтама попытался выпустить руку, но она рванула туда же, выскочило еще одно сопло, и тогда Сайтама понял, что это только вопрос времени, когда Генос все-таки изжарит себя из какой-нибудь дырки, и у него попросту не хватит рук, чтобы его остановить. Если он еще этого не сделал, значит… - Посмотри на меня! Тот не повел ухом, взгляд сквозь, даже не сфокусирован. Никаких эмоций, ничего. Это не его Генос. Это не тот Генос, хоть и очень похож. Как можно вообще увидеть разницу в отсутствующих эмоциях, неясно, но Сайтама ее видел. - Что ты делаешь? Пламя отчаянно пыталось жрать его пальцы, клешней сжимающие пылающую киборгскую руку. По киборгской руке пошли трещины. - Я прямо тут, рядом с тобой, ты слышишь меня? Генос не слышал. Он не чувствовал, как кровь течет по его венам. Он не слышал и не чувствовал вообще ничего. Моя кожа – пленка на машине. Мои кости не ломаются. Это не мои руки. Не моя кожа. Я могу поднять тонну, но не чувствую силы. Это всего лишь цифры. Я не живу. Я просто есть. «Я не умру. Я просто остановлюсь». Сайтама схватил Геноса за затылок свободной рукой, столкнув их лбы – как же загрузить его голос прямо ему в мозг, сквозь этот пустой взгляд! С ним что-то не так. Что-то сильно не так. Никакого тепла кожи под пальцами. Только какая-то синтетическая резина, и даже волосы на затылке не щекочут руку как человеческие. - Ты пришел сюда за мной. Ты сказал, что так делают друзья, да? «Мне никогда не будет достаточно цифр». Код ошибки: 0x7F-3A9B. "Идентификационный модуль: не активен. Причина: конфликт между Human_Identity.v3 и Machine_Identity.v4. Результат: невозможность самоидентификации. - И ты мой друг, Генос. Рука на затылке. Тепло. Внешний стимул: зарегистрирован. Источник: Human_LovedOne. Тип: вербальное обращение. Приоритет: высший. Цель: восстановление функциональности системы. Результат: отсутствие изменений. Вывод: сообщение не соответствует параметрам системы, но имеет высокий приоритет обработки. - Ты слышишь меня? Состояние системы: коллапс. Код ошибки: 0xFF-FFFF. Причина: конфликт между модулями Human_OS и Machine_Core. - Ну-ка вернись. Реакция: отсутствие физиологического ответа. Вывод: система не может обработать данный тип данных." система не может обработать данный тип данных." система не может обработать данный тип данных. - Слышишь? Энергопотребление: превышено. Температура системы: повышена. Риск повреждения компонентов. Код ошибки: 0x7B5. Человек=Я−Машина Машина=Я−Человек Человек=НеопределѐнностьМашина=НеопределѐнностьЯ=Неопределѐнн ость - Харош. Сайтама кулаком ударил сопло, смяв его в лепешку. Как он и ожидал, мгновенно загорелось другое. Единственное, что он не рассчитал – от удара в сгиб локтя рука киборга сломалась пополам. - Прекращай гореть. Не заставляй меня тебя вырубать. Он может не рассчитать и повредить что-нибудь важное в его системе, что его доктор не сможет восстановить, и тогда он потеряет Геноса. Или он вернется после очередной починки, неузнаваемый, незнакомый. Другой. Он ведь поэтому никогда его всерьез не бил, хоть тот столько раз настаивал! Киборг все еще трясся и колотился. На полу лежало предплечье. Сайтама теперь отводил в сторону горящее плечо. Он, конечно, может вскочить на ноги, завести обе его руки – и их остатки – за спину, как-нибудь подпереть коленом, локтем, до чего-нибудь еще дотянуться пяткой… Но что это за фигня, начинающая разгораться в его груди? Сайтама обнял Геноса, врезавшись в него всем телом и прижимая к себе. Не объятие – все равно что прыгнуть на готовую взорваться бомбу, чтобы защитить друга. Но бомба – весь друг целиком, что делать-то? - Генос. Тюремная роба тут же начала гореть, запахло жженым. - Скажи что-нибудь. Как одинок Сайтама в своей жалковатой жизни. Кинг уехал, герои упали в глазах людей, он сам – в тюрьме, всего лишь для того, чтобы пара новостей потрепала его имя, а после о нем сразу же забыли, если вообще помнили, и никто не пришел, чтобы освободить его. И только Генос оставался рядом, несмотря ни на что. Всегда рядом. Разве поступить ради него также – не правильная вещь? - Оставайся со мной. Сайтама сжал руки крепче, игнорируя огонь, пляшущий по одежде, съедающий ее. - Знаешь, становится жарковато. Аномалия: боль. Источник: неизвестен. Рекомендация: исключить аномалию из анализа. Нет. «Последствия игнорирования: потеря связи с Human_LovedOne» Последствия неприемлемы. «…В случае, если внешнее вмешательство попытается получить контроль над моими действиями и сподвигнет меня злоупотребить моими возможностями…» Оставайся со мной. Всегда. Скажи мне что-нибудь. Я скажу тысячу слов. Прекращай гореть. Подача огня прекращена. Ты мой друг, Генос. Я всегда буду вашим другом. Зрачок загорелся внутри черных глазных яблок и обрел фокус. Сайтама, не видя этого, уже вовсю представлял, как сейчас ему все же придется дать Геносу по башке, он уже вовсю представлял одинокую жизнь, в которой лишится его, в которой вообще никто не будет помнить о нем. Его лицо сморщилось как картошка. От всего было так грустно, что он чувствовал себя мельчайшей сошкой на планете, самым забытым героем, забытым даже самим собой, потому что он не помнит, ради чего все начинал. Сколь многому он мог бы сказать «не покидай меня» – своим эмоциям, своему интересу к жизни, своей семье, всем смыслам, которые он находил и терял, своим угасающим человеческим чертам. Лишиться когда-нибудь еще и Геноса было бы очередной закономерностью в списке потерь, которые… просто происходят. Сначала исчез звук подачи зажигательной смеси, который и так был едва слышен, все просто стихло. - Se̸n҉... s̾e͝ṅs͛e͠í... - расслоившийся голос. Сайтама почувствовал, как его спину сжала рука – та, которая осталась целой.