Мой милый АНБУ

Запах чернил, сухой древесины и свежезаваренного нетронутого чая разносился по кабинету Хокаге. Сквозь широкие окна, покрытые плотно сбитыми деревянными рамами, струился яркий утренний свет. Бесконечные бумаги — с отчетами от АНБУ, жалобами от старост и просьбами от шиноби — громоздились стопками на массивном столе. На стене тикали часы, упрямо напоминая: день только начался, а значит работы будет еще больше. Цунаде-сама сидела с прямой спиной, держа в одной руке чашу с сакэ, в другой — отчет, на который, по всей видимости, почти не смотрела. Чай все также надоедливо стоял на краю стола, аромат его казался таким же будничным и скучным. Ее взгляд снова и снова скользил поверх документа, на агентов, к фигуре в маске у двери, снова на бумаги.       — Ооками, останься, — прозвучало мягко, но твердо. Голос у нее был как и всегда — хрипловатый, глубокий, но с той особой интонацией, от которой кожа на затылке начинала подрагивать, — Остальные свободны. Сереброволосый агент слегка склонил голову, не оборачиваясь на своих товарищей. Он знал: сейчас будет что-то… эдакое. Остальные АНБУ с короткими поклонами растворились в тени, оставив его наедине с женщиной, чей золотистый взгляд, растворяющийся в запахе спирта снова привлекал внимание на чуть мятый плащ с вышитым на нем «Годайме». Он стоял молча, прямо и неподвижно, как статуя. Даже дыхание почти не выдавало его присутствия — словно старался исчезнуть. Молча ждал приказа. Цунаде откинулась в кресле, поставила чашу на стол и сцепила пальцы в замок. Ее карие глаза — густого, виски-подобного оттенка — лениво прошлись по его фигуре: от маски, по плечам, по узким бедрам, вплоть до ботинок. И только сейчас он заметил, глаза то не темно карие, с оттенком солнца, или же свет такой. В отличии же от него, Цунаде дышала ровно и слышно, уверенно и как-то чересчур настойчиво, точно заманивает своей уверенностью. Взгляд этот, властный, всепоглощающий, пожирал не только его облик, АНБУ чувствовал под кожей бурление крови — то был… страх? Ооками не шевелится, стоит также ровно, спустя… минуты три? Молчание затягивается, но кричит ему в уши, уверен — почти оглох. Сенджу едва хмурит брови, и АНБУ отчего-то уверен, дело далеко не в том, что он где-то напортачил. Внизу живота начинает покалывать, точно кунаем скребут — может слишком сильно затянул жилет? Ооками отсчитывает еще две минуты, молчание затягивается, а Цунаде-сама в своей позе меняет только положение рук. Но не взгляд. Взгляд все тот же — пожирающий.       — Свободен. Коридоры штаба АНБУ тонули в тишине. Слабый свет от ламп бросал тени на стены, и его шаги были почти бесшумны. Маска снова плотно прилегала к лицу, скрывая все — и выражение глаз, и сдержанное дыхание, и дрожь, что почти коснулась пальцев. Он не дрогнул перед Хокаге. Ни один мускул. Но внутри было… странное чувство. Не тревога. Не страх. Что-то иное. Что-то бесполезное, неуместное — почти человеческое. С самого дня, когда Хирузен-сама ушел в отставку, а власть перешла к Цунаде-сама, внутри него что-то сместилось. Он помнил тот разговор. Старик говорил спокойно, как всегда. Мудро. Даже с доброй ухмылкой на губах.       — Передаю тебе моего лучшего, принцесса Цуна. Этот Ооками — не просто АНБУ. Он — тень деревни. Осторожно с ним. Он слушается, но в глубине — остался живым. Тогда это не прозвучало странно. Но теперь, с каждым новым днем, особенно после подобных сцен… Он чувствовал себя не человеком. А посылкой. Предметом. Переданным из рук в руки. «Самый способный и особенный» — именно так она сказала при первом знакомстве. Но в её голосе не было ни уважения, ни интереса. Словно она выбирала клинок в арсенале. Острый, прочный, проверенный. Не более. Он знал свое место. Он подписался на это. АНБУ не имеют лиц. Не имеют прошлого. Не имеют жалоб. Они — оружие в руках Хокаге. Они — тени. В один из первых дней своего назначения она задержала на нем свой коньячный взгляд. Это чувство зародилось в нем именно в тот момент. Напыщенное, живое, желанное.       — Сними маску, — неторопливо, в приказном, но почти что по-женски любопытном тоне произнесла она, или ее губы цвета сочных ягод клубники. Он вздрогнул. Едва-едва. Почти незаметно. Но для нее — достаточно. Он, не думая, совершенно беззаботно и честно снял маску. Не по протоколу, просто что-то внутри велело. По протоколу — даже Хокаге не видит лица, пока не произнесет зашифрованное «Щитагао».       — Все маски, — сухо отрезвляет его она. Он медленно, не спеша, словно борясь с собой, поднял руку к лицу и снял уже тканевую темную маску. Под ней — спокойное, мужественное лицо с тонкими чертами и одиноким шрамом, пересекающим левую бровь. Под губой застенчивая родинка. Глаза — серые, холодные, почти мертвые. Один из них алый, им он тоже смотрит на нее внимательно, холодно. Но сейчас, на мгновение, вечное, в них скользнуло что-то иное. Неловкость. Смятение. Цунаде молчала. Лишь склонила голову немного набок, как бы разглядывая его, как коллекционер — редкую, красивую вещь, за стеклом.       — Слишком красивый для АНБУ, опасно красивый. Звучала она крайне серьезно, но в этом властном тоне он услышал ту самую ненавязчивую игривую нотку. Что это было? А когда она отпустила его, он на миг задержался. Хотел сказать что-то — что именно, не знал даже он сам. Но вместо этого надел маску и исчез, как всегда — бесшумно. А она осталась. Подняла чашу с сакэ, не спеша отпила и, прикрыв глаза, выдохнула с легкой усмешкой. Он стал мастером в своем деле. Каждый приказ — исполнен. Каждый след — найден. Каждая цель — устранена. Его имя давно стерлось из всех архивов, и даже он сам не произносил его более. Он — Ооками. Но в присутствии этой женщины… что-то в нем сдвигалось. Переворачивалось наизнанку и горело адским пламенем. Она не давала четких приказов. Иногда ее слова были почти ни о чем. Взгляд — слишком долгий. Улыбка — неуместная. Пальцы, обнимающие чашу сакэ, будто приглашали… к чему-то запретному. Он не мог это назвать. Не смел. Ведь он — всего лишь оружие. Он — не мужчина. Не человек. Не тот, кто может быть объектом чьего-то желания. Он — маска. Сталь. Служба. И все же… когда ее глаза, опьяняющие, цвета крепкого виски, цвета игривого заката, скользили по нему так нагло, так откровенно… В животе сжималось. В горле становилось сухо. Пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Он ненавидел это состояние. Он ненавидел слабость. А больше всего — себя в такие моменты.

***

Утро в кабинете Хокаге начиналось с шелеста бумаг и тусклого запаха сакэ, от которого еле уловимо жгло в ноздрях. Цунаде стояла у окна, спиной к двери, чашка в руке, волосы аккуратно собраны, но пряди все равно упрямо выбивались, словно подчеркивая — она все еще женщина, несмотря на титул. Когда дверь за ним закрылась, она даже не обернулась. Только голос — мягкий, почти ленивый:       — Ты пришел. Секунда в секунду. Как всегда. Он молчал. Только короткий кивок. Левое плечо чуть подалось вперед — едва уловимый жест вежливости.       — Я выбрала тебя. — Она сделала паузу. — Для особой миссии. Снова тишина. Только капля скользнула по стенке чашки.       — Цель: бывший шиноби Листа. Дезертир. Имеет информацию, которую не должен. Имя: Шибукен Мацуда. Возраст 39. Последний раз замечен в районе поросших равнин, недалеко от границы со Страной Ветра. Устранить. Бесшумно. Без следов. Она наконец повернулась к нему, и в ее взгляде было… нечто. Слишком теплое для холодного приказа. Слишком внимательное. Либо же ему показалось, но он знал — проходил медосмотры. Галлюцинациями он не страдал, был до жути внимателен, подмечал все мелкие детали, а значит — ему не показалось.       — Миссия ранга А, думаю ты легко справишься, мой милый АНБУ. Теперь, уверен он, ему стопроцентно не послышалось. И все же Ооками снова не ответил. Только легкое движение подбородка. Сталь в глазах. Маска — без эмоций. Эмоции в теле, заперты под холодной пеленой страха, смешанного с экстазом.       — И да… — она подошла ближе, ставя чашу на стол с легким стуком. Бумаги с отчетами чуть качнулись от движения, — Постарайся вернуться невредимым. Я слышала как ты рвешься в бой в одиночных миссиях. Мне бы не хотелось искать тебе замену. Он заметил, как ее взгляд на мгновение опустился — ниже маски, на шею, на плечи, затем обратно. Словно случайно. Словно не заметила. Но он заметил. Он всегда замечает. Другие бы не поняли. Для АНБУ она — гром и молния. Их новый лидер. Безжалостная, несгибаемая. Та, кто сокрушает кулаком стол, если что-то идет не по плану. Для деревни — Хокаге, за чьей спиной все ещё зреет легенда. Но он видел другое. Эти взгляды. Эти полуулыбки. Интонации. И это не был просто приказ. Он чувствовал, как что-то внутри него шевельнулось. Не тревога. Не страх. Тот же самый пульс в шее, как тогда, когда она велела снять маску. Он отвел глаза. Лишь на секунду.       — Принято, Хокаге-сама. Он развернулся к выходу, но прежде чем его пальцы коснулись ручки двери, она произнесла — почти шепотом, почти игрой:       — Удачи, капитан. Только из ее уст слово «капитан» звучало завлекающе, это была не ловушка, это была откровенная манипуляция — и она этого не скрывала. Будто она звала его. Будто только они двое — настоящие. Все остальные — тени. Он вышел. Шаг уверенный. Ровный. Внутри — опять этот неуместный жар, будто иглы под кожей. Он не позволял себе чувствовать этот жар. Это жажда крови перед предстоящей миссией, убеждает себя он. Верит. Миссия прошла по схеме, что давно вбита в его тело, как автоматизм. Движения точные. Удары — чистые. Шибукен оказался крепким, змееподобным. Почти все предсказуемо, но под конец бывший шиноби успел зацепить его клинком по спине — низко, у поясницы. Одним взмахом райкири решается все. Он смахивает кровь с ладони, кажется там еще и кусочки внутренностей, поглаживает спину. Порез неглубокий, но ноющий. Кровь уже свернулась. Боль — терпимая. Заметная — только для самого Ооками. Он не зашел в лазарет. Слишком мелкое повреждение. Не требующее рапорта. Он, как и велено, вернулся в деревню до захода солнца, отчитался коротко — сухой протокол, всего пара слов на бумаге. Остался в штабной тени до позднего вечера, разбирая документы в одиночестве, как делал всегда после «грязных» заданий. Очистка себя через работу. Механизм восстановления. Вот только сменить пропахший чужой и собственной кровью жилет — забыл. Сначала вечерний обход, потом уже душ. И когда он уже собирался исчезнуть, ее шаги нарушили тишину коридора. Он сразу понял, кто идет. По тяжести каблуков. По их ритмичному звуку, оттаптывающем неминуемое. По слишком уверенной походке, как у воительницы, не нуждающейся в сопровождении. Хокаге. Он тут же остановился, развернулся лицом к ней и, как положено, склонился низко в знак почтения:       — Цунаде-сама… Она промолчала. Прошла мимо. Почти. Но ровно в тот момент, когда он уже ожидал, что она уйдет дальше, ее шаги остановились. Она развернулась и подошла вплотную. Практически мгновенно. Ооками выпрямился — быстро, как по команде. Боль в спине кольнула, но он не подал виду. Теперь она стояла впритык. Он был выше ее на голову, но сейчас это не имело значения, когда закатные глаза огнем устремились в его душу. Она дышала ему в грудь, взгляд снизу вверх — пронзительный, цепкий, властный. Ее карие глаза в полумраке казались еще глубже, с янтарным отблеском сакэ и чего-то… дикого.       — Я думала, ты послушный мальчик, — ее голос был мягким, почти шелковым, но каждая интонация звучала как приказ. — Я понадеялась, что ты поведешь себя примерно. Пауза.       — Я же говорила возвращаться невредимым. Он сжал челюсть. Невольно. Но глаза остались безмолвны. Цунаде подняла руку. Спокойно. Без рывка, без напряжения. Ее пальцы — теплые и пахнущие травами — коснулись его подбородка. Подняла его лицо чуть выше, словно хотела что-то увидеть. Но то помешала сделать маска. В следующий миг ее пальцы проскальзывают по фарфору и снимают злосчастную расписную маску с кровавыми пятнами. Он не сопротивлялся. Только слегка задержал дыхание. Теперь она смотрела прямо в его лицо. В эти строгие черты, скуловую линию, и в глаза — холодные, но сейчас… сбитые с ровного ритма. Что-то в них метнулось. Стыд? Он подвел свою Хокаге. Женщина медленно провела пальцем по линии скулы, почти невесомо. От этого он задрожал, почти незаметно, но ему главное. Чтобы она не заметила.       — Надеюсь мы придем к общему знаменателю, и ты больше не ослушаешься приказа, мой милый, милый АНБУ. Он сглотнул. Стараясь дышать ровно. Она стояла слишком близко. Слишком уверенно. В ее взгляде все еще была игра, но теперь — без кокетства. Чистая власть. Женщина, знающая, что она делает, и что он — не может сопротивляться. Он знал: стоит ей сказать хоть слово — другое слово — он рухнет. Не телом. Не силой. Самообладанием. И сейчас, в этом темном коридоре, между двумя дыханиями, двух разных миров — она держала контроль. Держала власть не только над деревней — конкретно над ним. А он — стоял. Смирно. И молчал. Одной свободной рукой она складывает печать — все вокруг в дымке, а перемещающее дзютсу заменяет темные коридоры приглушенной атмосферой. Воздух — другой. Теплее. Тише. Тишина. Только слабое гудение ночного ветра за окнами. Звуки деревни едва слышны, как эхо в далекой памяти. Комната была в приглушенных тонах: мягкий свет от настенной лампы отбрасывал золотисто-медовые отблески на полированные деревянные панели. Широкая кровать с темными шелковыми простынями. Книги. Полураспахнутый сундучок с белыми бинтами. В углу — флакон с сакэ и два небольших бокала. Пахло: женщиной, рисом, травами и чем-то глубоким — почти мускусным. Живым. Цунаде развернулась к нему, будто бы ленивая… но в каждом ее движении чувствовалась сила. Левую руку она держала за спиной. Правая — по-прежнему касалась маски, которую сняла ранее и теперь бросила на край тумбочки.       — Говорят, Хокаге боятся и уважают все в деревне — особенно его АНБУ, — произнесла она спокойно, приближаясь вплотную, — Ты боишься меня? Ее пальцы снова коснулись его груди — уже без барьера одежды. Она раздвинула ткань формы, не спрашивая.       — Как и любой член АНБУ, Хокаге-сама, — отвечает он ровно, но внутри вдруг прохлада и оцепенение.       — А боишься ли ты меня не как Хокаге? Он сжал кулаки. Лицо без выражения. Но в глазах — движение, тень дрожи, внутренний взрыв. Она сделала еще шаг. Теперь между их телами — всего несколько сантиметров. Теплое дыхание касалось его кожи. Голос ее опустился в грудной регистр, влажный и тяжелый:       — Или ты просто мечтаешь быть разорванным на части моими руками? Она не смеялась. Ни грамма легкости. Это был не флирт. Это была власть. Она — Хокаге. Властная, зрелая, сильная, знающая, что он не сможет ее остановить. И он — подчиненный, обученный, хладнокровный… но сейчас — человек. Или быть может — просто игрушка в ее руках. Он стоял прямо, как обучен, даже несмотря на боль в пояснице, даже несмотря на то, как пульс забился в горле. Она провела рукой по его обнаженному боку — по старому шраму, по свежей царапине.       — Невредимым, я сказала, — прошептала. — А ты ослушался. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но ее палец коснулся его губ, заставив замолчать. Легкое касание — будто не прикасалась вовсе.       — Я не разрешала говорить, мой милый АНБУ.