Мой милый АНБУ

Он стоял с обнаженным торсом — молодое тело выточено годами тренировок, крепкое, как броня, но в этот момент — полностью открытое под ее взглядом. Плечи расправлены, спина прямая, подбородок высоко. Даже в этой уязвимости он держался — как оружие, которое выбрали показать, но не сломить. Цунаде обошла его медленно, как будто проверяя. Так ли он идеален.Так ли прочен образ послушного мальчика. Ни один ее шаг не был случайным.       — Ты молчишь, — произнесла она за его спиной, проводя ладонью по его позвоночнику, — Думаешь, это делает тебя сильным? Он не ответил. Грудь поднималась ровно, но дыхание выдавало напряжение. Лишь когда ее рука задержалась на пояснице — там, где была свежая рана — он невольно выдохнул сквозь зубы. Женщина усилила хватку — надавила на новую рану, испытывала границы сдержанности. АНБУ почти что выдал рык — звериный, поджатый, похожий на скулеж.       — А вот это мне уже не нравится, — её голос стал строже, глубже. — Я не просила твоей крови, Волк. Она подошла ближе, плотно прижалась к его спине — мягкость ее тела контрастировала с ее тоном, с железом в голосе. С огнем в глазах.       — Я просила послушания. Разве не этому обучают в АНБУ. Он опустил голову, не в знак покорности, а скорее — как будто сдерживал напряжение, что поднималось волнами от живота к горлу. Но она поймала этот момент и шагнула вперед, заставив его развернуться к ней. Теперь они снова стояли лицом к лицу. В ее глазах уже не было и тени игривости.              — Встань на колени, — приказала она тихо. Он посмотрел ей в глаза. В крови забурлил выученный, зазубренный, выгравированный на его собственных костях кодекс шиноби. Правила, решающие его жизнь и судьбу. Кто он — игрушка в руках алчной Хокаге, или же примерный ниндзя, служащий родине. Что-то дикое в подкорке сознания — или, скорее, воспитанное временем — поставило его на колени, на этот теплый деревянный пол. Взгляд не отрывал — не вызов, нет. Покорность без слабости. Принадлежность без рабства. Она смотрела на него сверху вниз, и в этом взгляде было все — власть, восхищение, нежность. Ее рука вновь легла на его голову, погладила седые волосы, зацепилась пальцами в пряди у виска. От него пахло дикостью, лесом, и все еще запекшейся кровью — дикий, дикий, но послушный мальчик. Он поднял глаза. Сидя у ее ног, как волк, которого приручили не силой, а разумом.       — Вот ты какой, — прошептала. — Стальной снаружи, но внутри… ты хочешь, чтобы тобой управляли, да? Сенджу опустилась на корточки, лицом к лицу с ним. Ее пальцы обвили его шею, и она потянулась ближе. Губы остановились в миллиметре от его. Женщина приспустила тканевую маску, и в этом движении была вся нежность, горячая, опекающая.       — Я не сломаю тебя. Я заберу тебя, как забирают оружие, которое лучше держать при себе. Вечно. Без возврата. Она поцеловала его — не резко, не нежно — властно. Губы сильные, с оттенком сакэ и чего-то дразнящего. Он замер, не отвечая сразу. Но в этой точке контакта он словно провалился — в ее жар, в ее силу. Он позволил. Позволил себе прижать руки к ее талии. Осторожно. Почти благоговейно. Он слышал, что у Цунаде Сенджу была сила сотни в одном кулаке — на что же способна она вся? Вот такая, разгоряченная, откровенная. Шаринган цепляется за пышную грудь, не может оторваться, но боится задержаться — накажут. Она встала, не давая ему подняться, и стянула верх своего халата. Тело ее — зрелое, сильное, женственное. Не идеальное — настоящее. Кожа с золотистым блеском, или, скорее пьяным блеском, мягкая, теплая. Грудь — тяжелая, щедрая, открытая без стеснения.       — Ты хотел увидеть? Смотри. Запоминай. Это теперь твое. Но только если ты умеешь отдавать все взамен. В седой голове происходит пожар, а брюки походят на страшную клетку — Хокаге и вправду жестока также, как и мила. Он встал перед ней, но не сделал ни шага. Он ждал. Ждал команды, жеста, сигнала. Он был натянут, как тетива — один вдох, один взгляд, и все сгорит. Поводок, тянущий за разум и действия, вдруг ослаб. АНБУ — всего лишь АНБУ, они живут так, как прикажут. Она стояла перед ним, полуобнаженная, сдержанная, как и всегда, но при этом — открытая. Не уязвимая. А добровольно доступная. Потому что она решила. Цунаде смотрела ему прямо в глаза — словно вырезала в нем дыру, сквозную, обнажающую все, что прятал под маской и дисциплиной. Выдрессированное превосходство — о чем еще она могла мечтать.       — Ты все еще думаешь? — ее голос шел медленно, как расплавленный воск, и воск этот растекался по его открытой коже. Обжигал, наслаждал.       — Вы уверены, Хокаге-сама? — впервые подает голос он за, казалось бы, бесконечное мгновение этого страшно прекрасного гендзютсу.       — Милый, мне пятьдесят лет, я взрослая женщина, если я что-то делаю, то я делаю это с желанием. Она взяла его за запястья — ее руки крепкие, уверенные, словно бы опытная куноичи оценивает новое оружие — и положила их себе на бедра. Он заглянул в ее глаза и, впервые, позволил себе отразить то, что не должен: желание. Глубокое, жаркое, живое. Оно не кричало. Оно дышало. Так нельзя, не по уставу — но она разрешила. Она шагнула ближе, прижимаясь всем телом. Крепкая грудь коснулась его, их дыхания смешались. Его руки оставались на месте — он держал, но не хватался. Все его движения — дисциплинированное стеснение. Она коснулась губами его шеи, чуть ниже уха. Один горячий выдох, один почти невидимый поцелуй. Он горел под ней.       — У меня нет времени на страхливых, — прошептала она, — Так что… или ты берешь, или я беру тебя сама. Он дрогнул. Не телом — душой. Последняя грань внутри него лопнула. Он был готов завыть и упасть ей в ноги. Парень схватил ее — аккуратно, но с тем напряжением, которое рвало его изнутри всю дорогу. Прислонил к стене спальни, как будто молился ей. Рот нашел ее губы — и теперь уже не ждал разрешения. Она улыбнулась в поцелуе — коротко, удовлетворенно, и запустила пальцы в его волосы, притягивая ближе, требуя глубже. Это была не ласка — это было владение. Одежда между ними исчезла быстро — кусками, рывками, с дыханием, которое стало громче. Грязный кровавый жилет рухнул на пол, куда-то в угол к ее нижнему белью. Его рана на пояснице снова заныла, но боль лишь усиливала все: он чувствовал себя живым, настоящим. Цунаде прикладывает силы — возможно даже чакру, чтобы опустить его на колени, чтобы услышать битый звук костяшек об пол. Теперь ей хочется, чтобы он не менял позы. Красный ноготок указывает ниже живота, когда ее упругие ноги раздвигаются в пригласительном жесте. Нет. В требующем. И он склоняется. Так низко, как только может — как только позволяет его сабмиссивное нутро. Он был рожден, чтобы служить — так говорил отец, так говорили в академии, так ноет в крови. Цунаде откинула голову назад, когда его горячее дыхание коснулось ее между ног — невыносимо сладко. Парень водил языком стеснительно и неуверенно, и Сенджу не знает, что больше ее возбуждало с каждой секундой — его скованность, или смазанная техника. Его дыхание забивает слух, кажется он задыхается, и оттого стал двигаться медленнее. Сенджу не может терпеть — она кульминации. И потому впивается ногтями в седую макушку, прижимает его голову все ближе. Женщина начинает понимать по его влажному носу — действительно устал. И когда она снисходительно отодвинула его голову назад — все также тянув за волосы — уселась прямо на его колени, чуть подрагивающие. Он вошел в нее — медленно, сдержанно, контролируя каждый миллиметр движения. Он весь напрягся — руки вгрызлись в простыни по бокам ее тела, плечи как камень. Он не позволял себе потерять контроль — и именно это доводило ее до стонов. И именно горячий молодой член спрашивал, что ему можно, а что нельзя, женщина почувствовала приближение оргазма. Она чувствовала: он весь ее. Под кожей, под кожей маски, под маской чести.       — Еще, — потребовала она. — Глубже. Смелее. Он подчинился. Все сильнее, ритмичнее, пока ее ногти не впились в его спину, пока она не прошептала, хрипло:       — Хороший мальчик. Когда ее тело дрогнуло, выгнулось, когда стоны сорвались с ее алых губ, низкие, глухие, настоящие — он рухнул за ней. Без стонов. Без слов. Только с мощным, беззвучным выдохом, будто из него выбили все. Все стены. Все правила. Все приказы. Он уткнулся лицом в ее шею, тяжело дыша. Она гладила его спину, все еще внутри себя чувствуя тяжесть его тела и силу, которая теперь принадлежала ей. Руки ее — нежные нежные, двигаются будто бы хвалят. Он не ответил ей. Потому что согласился. Потому что теперь — без маски — он действительно был ее.

***

Утренний свет падал сквозь жалюзи штаба холодными, прямыми полосами. Бумаги на столах. Чашки с чаем — одни остыли, другие всё ещё парили. Деревянные двери хлопали в ритме смены караулов. Ооками стоял подле своей Хокаге — прямо за спиной, как тень. Не шевелился. Ровный силуэт, в маске, во мраке. Ни один мускул не дернулся под фарфоровым ликом, хотя рядом с Сенджу поджималось внутри все. Цунаде в это время принимала делегацию из Страны Ветра. Важные лица. Сухие разговоры о торговле, границах и безопасности. Казекаге зачем-то обращает на Оками внимание, чуть задерживает взгляд и продолжает разговорить с Цунаде. Все по протоколу. Все — будни. И лишь один момент был вне устава. Она бросала золотистый взгляд на него. Секундный, ленивый, будто случайный. Но он — ловил. И когда после обеда она попросила принести ей чашку чая лично — только от него, — он понял: игра продолжается. Ведь Госпожа Цунаде — ненавидит чай. Окно ее кабинета приоткрыто. Ветер гоняет занавеску. В полумраке — только их дыхание. Он стоит на коленях. Грудь к животу. Глаза закрыты. Дыхание его перебитое, как с пробежки. На плечах — следы от ее ногтей. На губах — вкус сакэ и ее кожи.       — Почему ты молчишь, даже когда я тебя ломаю? — шепчет она ему в волосы. Он не отвечает. Потому что в этом и есть суть. Величественное здание собраний. Полированный камень. Плакаты. Стража. Каждый деревенский лидер сидит в своём кресле, как живой символ: Мизукаге — точная, сдержанная, Цучикаге — сварливый, самодовольный, Райкаге — весь из мышц и выпрямленной ярости, Казекаге — строгий и загадочный. И Годайме. А рядом с ней — он. Все так, как и должно быть: личный АНБУ-коммандер при лидере. Строгий. Немой. Маска блестит. Серебряные волосы убраны под капюшон. Он — будто бы стена. Но внутри — только напряжение. Он знает: она нарочно взяла его с собой. Хотя могла оставить десятки других. Но его — тень, послушного, красивого, сдержанного — она держит ближе. Во время переговоров он не смотрит на нее. Никогда прямо. Только через отражения, движения, едва уловимые изгибы губ. Ее голос — громкий, дипломатичный, а интонации — частные. Для него. Только он умеет слышать под текстом настоящую речь. Когда они покидают зал, и она, проходя мимо него, касается пальцами его запястья — никто не замечает. Но его сердце дает сбой на удар. Он любит это. Да, он чувствует возбуждение от подчинения, ведь это его природа. От того, что она контролирует все — его миссии, его тело, его молчание, его присутствие. Он даже перестал стыдиться этого — это стало его реальностью. Его балансом. Долг, страсть, власть — все слилось в одном человеке, и это она. Ему кажется, что все это — очередной долг, а он человек долга. Но следующей ночью Цунаде напоминает — рядом с ней он не человек, инструмент, питомец. Он согласен. Он стоит у ее кровати, еще в маске. В полумраке — ее ноги обнажены, халат сброшен.       — Сними, — приказывает она. Не уточняет что. Он снимает все. Маску последней. Она лежит, раскинувшись, как императрица, и смотрит.       — Ты знаешь, что ты мой, — голос без вопроса. Он кивает. Дышит неровно. Чуть дрожит. Сегодня он приблизился к кровати. Она улыбается — хищно, удовлетворенно.       — И ты от этого кайфуешь. Он не отвечает. Но она видит — все написано на нем. На его взбухшем от прилива крови члене, на его покрасневших ушах, на сбитом дыхании. Он контролируем уже в поведении. В комнате пахло травами и горячим телом. Стены — матовые, будто впитывали каждый шепот, каждый выдох. Шторы задернуты. Свет — мягкий, почти масляный, лился из единственного фонаря на тумбочке. Он стоял у края кровати. Обнаженный, напряженный, как перед боем. Маска снята. Лицо — открытое, живое, но все еще под контролем. Почти. Цунаде сидела на кровати в халате, распахнутом. На ней был только мягкий кожаный ошейник с металлическим кольцом — не для нее, конечно. В ее руке — поводок. Тонкий, черный, блестящий в ее пальцах.       — На колени, мой милый АНБУ, — приказала она спокойно. И он — встал. Без колебаний. Она приблизилась, накинула ошейник ему на шею. Затянула. Плотно, не грубо. Он не сопротивлялся. Ни звука. Только глаза — ярче, чем всегда. Глубже. Шаринган пылал. Он впитывал каждое движение, каждое слово.       — Знаешь, что это значит? — ее голос был низкий, влажный, почти ласковый, растекался по его телу как мед.       — Да, Хокаге-сама.       — Не Хокаге. Сейчас — госпожа. Повтори.       — Да, госпожа, — тихо, но четко. Он уже знал правила. И нарушал их по-своему. Она провела поводком вдоль его груди, затем резко дернула вниз, заставляя наклониться. — Ты все еще хочешь командовать? Думаешь, я не вижу, как ты иногда мечтаешь прижать меня? Как глаза горят, когда я раздеваюсь медленно? Он не ответил. В нем боролись долг и желание. Она дразнила его взглядом, мягкими касаниями, медленным шагом вокруг него. Пальцы скользнули по его бедру, затем вверх. Ее тело касалось его только вскользь, как огонь — не обжигающий, но обволакивающий. Он напрягся, чуть выдохнул — и потянулся. Рукой — к ее талии и набухшей теплой груди. Она молниеносно дернула поводок назад. Он упал на колени, резко, сдавленно выдохнув, когда костяшки больно врезались в пол.       — Нельзя, — сказала она, глядя сверху вниз. Он выглядел невероятно. В ее тоне — ледяной контроль, — Только по моему приказу. Он сглотнул. Все в нем пульсировало от напряжения. Он хотел. Он очень хотел. И она знала это. Она села на кровать, потянула поводок к себе. Он пополз. Медленно. Без слов. Когда он добрался до ее ног, она положила ступню ему на грудь, остановив.       — За инициативу — наказание. Она раздвинула ноги, позволив ему увидеть, почувствовать, вдохнуть — и снова остановила поводком.       — Ты хочешь взять, но не имеешь права. Ты просишь, понимаешь? Он закрыл глаза. Он дрожал от возбуждения, от нужды, от того, насколько глубоко она держала его в своей власти.       — Прошу, госпожа, — выдохнул он, почти рычал. Она улыбнулась, провела пальцами по его щеке. Все ее тело говорило: ты мой.       — Хороший мальчик. Она позволила. Но на своих условиях. Он не отрывался от ее прелестных сочных ляжек, пытался вдохнуть ее всю — она знала, как легко свести его с ума запахами, как зверя в гон. И даже в тот момент, когда он дрожал в экстазе, впившись губами в ее кожу, двигаясь, сгорая внутри нее — ошейник не снимался. Поводок оставался в ее руке. Он был в ней. Глубоко. Целиком. И в этом подчинении он наконец чувствовал себя свободным.