Мой милый АНБУ

Он стоит, молча, среди других. Маска — на лице. Поза — привычно хладнокровная. Ни один агент не замечает ничего необычного. Но под униформой — шипы. И каждый вдох — как напоминание. О том, кто он. О том, кому он принадлежит. О том, что на этот раз он не имеет права вернуться с царапиной. Страна Дождя. Вечер. Лес под постоянным моросящим дождем. Он двигался сквозь деревья бесшумно, будто сам дождь укрывал его. Трое целей — опытные перебежчики, бывшие шпионы. Были. Теперь — двое. Первого он снял бескровно. Второму — перерезал горло в момент, когда тот только потянулся за взрывным свитком. Третий — ускользнул. Началась погоня. Под ногами хлюпает грязь. Воздух — влажный, тяжелый. Хатаке несется за ним молнией — будто бы не по земле вовсе. Сердце стучит глухо, но ровно. Он не чувствует страха, только шипы впивающиеся в кожу. Каждое резкое движение отзывается в теле уколами — едва ощутимыми, но точными. Он — послушный пес, ищейка, и на команду «фас» тут же бежит убивать цель. Это не просто задание — это жизненная необходимость его существования. Как будто сама она приглядывает за каждым его шагом. Третий враг бросил бомбу-дымовуху. Какаши прошел сквозь дым, как призрак. Получил удар в бок — срикошетил лезвие, едва прорезав ткань. Он даже не поморщился. Но шипы тут же вонзились, будто карая. Напоминание: даже это — слишком много. И потому он более не дает себя коснуться. Он активировал печати. Кинул заряженный чидори кунай в обратный ход. Тело врага рухнуло. Без звука. Последний. Миссия — завершена. Он остался стоять в дожде, не двигаясь. Поднял взгляд к небу. Закрыл глаза. Капли стекали по маске, пробивались куда-то внутрь — глубоко глубоко в душу. Ни царапины. Только пот. Только дождь. Только она — внутри каждого шага, каждого укола шипов.

***

Цунаде сидела в кресле. Перед ней — стопка свитков, карты, отчеты. Рутина ее же должности. Но она не прикасалась к ним. На коленях у нее — старый ремешок. Гладкий ошейник, тот самый, что он носил раньше. Кожа натертая, застежка расстегнута. Он был слишком мягким. Слишком прощённым. Теперь у него новый, подстать ему. С шипами. С жестокостью. С памятью в каждой точке соприкосновения. Она провела пальцами по старому ошейнику. Поднесла к лицу. Вдохнула запах кожи, металла и… него. Даже сейчас, когда он далеко, она чувствовала, что он на поводке. Просто… растянуто в пространстве. Она читала его досье, знает его как выученный рапорт, понимает — такой он человек. Знает и то, как скрывается за его холодностью и дисциплиной страшная буря, ярость. За окном горел свет луны, на столе — недопитый сакэ, а на губах насмешка. «И если хоть след от лезвия… …я вырежу его гордость лично» В ее кабинете наступает спокойный вечер. Снаружи — шелест пергамента, голоса шиноби за стеной, звук капель за окном. Внутри — спокойно. Цунаде сидит над картой, рядом — чашка сакэ, новая, чуть теплая. Лицо сосредоточено, глаза — холодны. Внезапно — тишина. Будто кто-то выдернул звук из пространства. А затем — вспышка чакры. Резкая, тихая, почти пугающая. Он появился. Прямо в центре кабинета. Без предупреждения. Без отчета на входе, без упоительного «Хокаге-сама». Словно разрезал воздух своим присутствием, как молния в небе. Форма АНБУ испачкана чужой кровью — на плече, рядом с татуировкой, такой же красной, по ребру, на предплечье и на шее виднеются мазки алого. Не его. Только не его. Ошейник с шипами по-прежнему на месте. Маска — волчья, треснувшая у подбородка, но все еще держится. Он не сказал ни слова. Просто встал. Ровно. Перед ее столом. И молчал. Цунаде медленно подняла взгляд. Их глаза встретились. Пьяный янтарный и двуцветный хищный. Неразумный. Она сразу поняла: он горит изнутри. Не от злобы. От гордости. От выполнения. От преданности. От возбуждения от самого факта, что он вернулся, как приказано. И ждал — как собака, которой пообещали кусок мяса за трюк. Она откинулась в кресле.       — Ты испачкал мой пол, — ровно сказала она. Он молчал.       — Это чужая кровь? Кивок.       — Никаких ран? Он медленно опустился на колено. Голова наклонена, маска глядит в пол.       — Ни одной, госпожа. Она медленно встала. Обошла стол. Остановилась перед ним. Молча протянула руку — и сняла маску. Лицо под ней — вспотевшее, напряженное… и самодовольное. Но взгляд в никуда. В его глазах плескался тот самый экстаз — животный, искренний, бездонный. Он был изранен не телом — он был сожжен изнутри желанием быть признанным.       — Идиот, — прошептала она, но в голосе не было злости. Только что-то едва сдерживаемое. Она протянула руку — коснулась ошейника. Шипы. Кожа под ним покраснела, кое-где ссадины. Он не поморщился.       — Ты заслужил награду, — наконец произнесла она, и ее голос стал ниже. Теплее. Опаснее. Он поднял глаза. Вдохнул.       — Я… хочу ее, госпожа. Она провела пальцами по его щеке.       — Поздно. Он замер.       — Ты хочешь — но я пока не разрешаю. — …да, госпожа. И она улыбнулась.       — Сначала… ты вымоешься. Внутри горит первобытность и не желание более ждать.       — И вернешься. Куда еще ему идти.       — На четвереньках.       — Только тогда я подумаю, что ты достаточно хорош, чтобы тебя хвалить. Он встал. Резко. Почти с треском. И исчез в вихре. Она осталась одна. И только в этот момент позволила себе улыбнуться — медленно, хищно, чуть покусывала алые губы.

***

Также молния трескается и во времени. Она отчитывает три года. Три года миссий, три года ночей, в которых тела путались в шелках и боли. Три года официальных совещаний, где она смотрела на него поверх свитков, не выдавая ни малейшей эмоции. Эти годы — он ее личная охрана, сопровождение, эскорт, мальчик на побегушках, пес. Он всегда рядом. Иногда тенью, иногда — бурей. Но времена меняются. В ее все больше кабинете пахнет лекарствами. Не сакэ — лекарствами. Она пьет их все чаще, приносит госпиталя, в котором пропадает половину дня. Усталость прячется в уголках глаз, а в жестикуляции появляется ленивость. Словно руки уже не хотят командовать — только трогать. Однажды вечером она говорит это впервые. Без иронии, без драмы. Просто, как констатацию. Как разлитое на полу сакэ.       — Надоела уже эта шляпа Хокаге, надоели старейшины. Он не сразу отвечает. Он сидит на подоконнике, маска рядом, свет луны разбит сеткой окон.       — Вы знали, на что шли, — тихо.       — Знала. — Она вздыхает. Сложив руки на столе, опускает голову на них, — А все равно… кажется, я просчиталась. Он встает. Подходит ближе. Касается пальцами ее плеча, чуть массирует. Какаши знает, ему далеко до знаменитой техники массажа ирьенинов, но этого Цунаде более чем достаточно. Раньше бы не осмелился без приказа. Сейчас — может. Не потому что дерзкий, а потому что нужный. Он не всегда ждет ночи. Иногда он встречает ее в коридорах резиденции. Внезапно. Без слов. Однажды, на закате, он делает это: хватает ее за запястье, горячо, притягивает к стене. Не грубо. Но жестко. Она поднимает бровь.       — Хочешь умереть на месте? Он приближается вплотную, лбом к ее виску, шепчет:       — Делайте, что посчитаете нужным, Госпожа Пятая. Она не отталкивает. Лишь смотрит в упор, и в уголках ее глаз — не гнев. Скорее тоска. Там — желание, которое не греет, как бы он не старался. За шторами спальни мнется странное тепло.       — Слишком много на себя берешь, — говорит она, медленно закручивая поводок на своей руке, — Кто тебя так распустил? Он не отводит взгляда. Уже на коленях.       — Вы, Хокаге-сама. Только вы. Она кивает, и в ее лице — усталое принятие. Как же слово «Хокаге» режет ее сознание.       — Иногда мне кажется, ты делаешь это, чтобы спровоцировать наказание.       — А может, чтобы вас разбудить. Пауза. Она смеется. Тихо. Глухо. Как будто это и есть ответ на все. Хатаке видит, как она теряет интерес ко всему, понемногу, даже к сакэ. Оно — лишь выточенная необходимость. К другим. К посту. Иногда — даже к нему. И все чаще думает: а вдруг эта их игра для нее давно закончилась, а он все еще в ней? А вдруг он — последний символ ее былой силы, игрушка, которую она держит из жалости? Но… стоит ей дотронуться до его шеи — и он знает: она все еще здесь. С ним. Черт бы побрал эту дрессировку, вбитую с рождения. Он такой — каким обязан быть. Почему она не понимает?! Почему смотрит иначе?! Он не уверен, любовь ли это. Но в ней есть власть. Есть страх. Есть… зависимость.

***

Она лежит на спине, полурасслабленная, золотистые волосы распущены по подушке. Он рядом, сидит на постели, обнаженный до пояса, грудь в легких шрамах и свежих полосках от ногтей. Его рука — все еще на ее бедре, но взгляд уже не здесь. Взгляд — в стене, в ней, в чем-то большем. Цунаде поворачивается к нему, подбирает одеяло, сладко целует в мочку уха.       — Я думаю, пора. Он не сразу понимает, о чем она. Или делает вид.       — Что пора? Она смотрит прямо в глаза.       — Сложить с себя титул.       — И передать его тебе. Тишина. Он даже не дернулся. Только дыхание стало глубже. Жестче. Какаши не ответил.       — Я давно наблюдаю — ты не просто тень АНБУ. Ты уже стал… необходимостью. Системой.       — Я — оружие. Не лидер, — отвечает он у себя в голове. Она дотрагивается до его шеи, легко, едва проводит пальцами по коже. Там все еще тугой след от ошейника, который теперь он носит все реже. А смысл?       — Неужели ты хочешь быть вечно моим?       — …да.       — Это уже не любовь, — мягко.       — Это — смысл. Цунаде приподнимается, смотрит сверху вниз. В ее взгляде впервые за долгое время — не игра, не страсть. Там усталость. И… легкое сожаление.       — Подумай. Не обо мне. О себе.       — У тебя есть право жить… не только под чьим-то приказом. Он ничего не говорит. Эти разговоры он оставит наедине с собой. Уже в душе, в тесной кабинке с паром. Вода бьет по телу. Шрамы блестят. Пар застилает зеркало. Он смотрит в свое отражение, словно в другого. За последние три года он стал чаще видеть собственное отражение. Хокаге? Он мысленно произносит это слово, пробует под другим углом, словно слышит впервые. С детства в него вложили кодекс, обязанность з- служить и подчиняться Хокаге. Кому он станет подчиняться, если она уйдет? Садиться на пост, просто за то, что прослужил хорошей секс-игрушкой три с половиной года, потерять свой же смысл существования — зачем? Подчинение — этому учат не в академии, в утробе матери. Шиноби синоним слова подчиняться, так он жил тридцать лет. С пеленок. Какаши выдыхает, медленно, глухо. На зеркале остаются влажные следы ладоней.

***

Он входит без стука. Прямо, уверенно. Она удивляется — но только на секунду. Он подходит, опускается перед ней на одно колено. Из-за пояса вытягивает что-то — тот самый старый ошейник, мягкий, без шипов.       — Ты отказался? — спрашивает она, и в голосе нет ни удивления, ни насмешки. Только тень нежности. Он молча кивает.       — Почему?       — Потому что если я стану тем, кто отдает приказы…       — То забуду, каково это — быть твоим.       — А это… единственное, что я не хочу терять. Она берет ошейник. Долго смотрит на него. Потом — на него. Этот вечер раздался не привычной страстью, не подчинением сгорбленном на корточках — в воздухе застыл крик тишины. Он сдал фарфоровую маску. Сенджу сложила ту на прикроватной тумбе, внимала пустым глазницам расписного зверя. Хатаке сложил танто, прикрыл татуировку джонинской жилеткой — взял учеников. Но больше в эту спальню — не приползал.