Мой милый АНБУ

Дни шли, как часы. Утренние приказы. Совещания. Приемы шиноби и торговых представителей. Бумаги, печати, подписи. Все строго. Все по уставу. Цунаде — как всегда — собрана, непреклонна. На публике она остается грозной и неприступной, кулак деревни. Рядом с ней, в тени, он. Все тот же. Все также безмолвен. Но есть деталь. Ошейник. Он черный, тонкий, подстать его нинкенам, вписывается в его костюм так, что кажется частью униформы. Ни один шиноби, ни один чиновник даже не задумывается. Никто не осмеливается спросить. И только он знает, почему он на нем. Потому что она приказала. Потому что сказала:       — Ты не снимешь его. Ни днем, ни ночью. Чтобы помнил, чей ты мальчик. Он думал, что это унизит. Что будет мешать. Но каждый раз, когда кожа под ошейником чувствует легкое натяжение, как призрак поводка — он чувствует прилив. Не стыда. Жизни. В нем бурлит райтон, заряжает. Его будто собирают в цель. В форму. В точку. Он носит ее приказ, и это — как миссия, только глубже. Это больше, чем долг. Это не служба. Это принадлежность. Он стоит у кровати. Тело натянуто, как струна. Она сидит, в халате, с чашей сакэ в руке. Ошейник все еще на нем. Она поглаживает край пальцем — медленно, не глядя. Просто чувствует. И связывает ему глаза своей лентой, крепко, почти намертво. Теперь ему остается лишь слушать, чувствовать — не видеть госпожу.       — Все вокруг смотрят на тебя… и не знают, — произносит она лениво. — Что ты у меня на поводке. Он не отвечает. Только смотрит. С жаждой.       — И ты этим наслаждаешься. Ты же дрожишь, когда я даже подумала о том, чтобы дернуть за него. Он кивает. Один раз. Едва заметно.       — Ты мой. Без слов, без жалоб. Она улыбается, пьет сакэ и шепчет:       — А значит, ты — идеален.

***

День начинается, как всегда. Стопки документов, послы, бесконечные подписи. Цунаде заходит в кабинет, зевает, и вдруг замирает. На ее рабочем столе — ваза с цветами. Не пышный букет. Все строго. Белые камелии, пара фиолетовых ветвей. Идеально сбалансировано. Утонченно. Без лишнего намека. Она останавливается. — Хм… Он — уже стоит у стены. Все тот же подчиненный. Все тот же ошейник. Маска молчит. Глаза в пол. Она подходит к вазе. Смотрит на цветы. Вдыхает. — Красиво, — произносит она тихо. И поворачивается к нему, с ленивой полуулыбкой. — Как трогательно. Благодарю, мой милый АНБУ. Очень… впечатляет. Ее взгляд — пронзительный, двусмысленный, глубокий. Он не отвечает. Но голова чуть опускается. Это не просто благодарность. Это вызов. И поощрение. Одновременно. Цунаде садится за стол. Берет перо. Подписывает первый документ, но говорит негромко, не поднимая глаз:       — Сегодня ночью… ты будешь ползать. Перо чертит ровную строку. А он стоит. Смирно. Без звука. Но сердце уже бьется чаще. Он знает: снова будет приказ. Снова будет наказание. И он этого ждет.

***

Дверь ее дома скрипнула мягко, беззвучно закрылась. Он вошел, как всегда, без стука. Как тень. Как приказ. Как ей нравилось. Цунаде сидела в кресле у окна, в полутемноте. Свет от фонаря за окном ложился на ее плечи, обнаженные и сияющие. В руках — чаша сакэ, в глазах — ледяное терпение. Ошейник на его шее блеснул. Он стоял в дверях, как всегда выпрямленный, готовый, смиренный.       — Закрой дверь. Голос — медленный, ленивый, как капля меда на коже. Он послушно закрыл. Развернулся. Встал. Она кивнула подбородком — на пол.       — На колени. Ползи ко мне. Прям там, сразу. Он не колебался. Плавно опустился. Колени коснулись татами. Руки — перед собой. Он начал ползти. Медленно. Хищно. Смиренно. Голова опущена. Дыхание ровное. Ни одного лишнего движения. Она смотрела, как он приближается, как его плечи двигаются в такт дыханию, как хребет будто становится гибче. И чем ближе он был, тем тише становилось в комнате. Только скрип древесины, когда он двинулся на шаг, еще шаг. Ее разрывает о удовольствия наблюдать это. Когда он оказался у ее ног, она протянула руку — не поглаживая, нет. Пальцы коснулись кольца на ошейнике. Потянула слегка вверх.       — Вот он, мой послушный АНБУ, — прошептала, — Ползает, как будто создан для этого. Посмотри на себя. Он поднял голову. В глазах — желание и огонь. Подчинение не было для него унижением. Это было его выбором. Его ритуалом. Его поклоном. Обязанностью.       — Хотел взять инициативу? — Она встала. Сбросила халат. Осталась перед ним, обнаженная, роскошная, как королева, — А теперь тебе придется выпросить даже прикосновение. Он сдержал дрожь. Она чувствовала это — и любила это. Снова дернула за ошейник. Он выдохнул. Глухо, жадно. Она поставила ногу ему на плечо, как метку, рядом с татуировкой. Его — и больше ничей. — Проползи еще круг вокруг меня. Хочу видеть, как ты извиваешься. Он повиновался. Грациозно. Без унижения. Без слов. Цунаде стояла, с чашей сакэ в руке, как будто наблюдала за представлением, которое ей давно наскучило — но в этот раз оно восхитительно захватывало, заставляло внизу что-то горячо связаться в тугой узел. Когда он вернулся к ее ногам, она опустилась к нему, скользнула пальцами по его щеке. Он подставился — как пес. И только тогда — только тогда — она позволила прикоснуться. Но поводок остался натянут. И он знал — каждый раз, когда он думает, что готов взять, она будет напоминать: Ты можешь лишь просить. И если я захочу — я позволю. Но ты всегда будешь ползти ко мне. Мой милый АНБУ. Когда он вернулся к ее ногам, завершив круг, его дыхание уже сбилось. Он не уставал — нет. Но в каждом движении жила дрожащая, искрящаяся покорность. И желание — уже не скрытое. Цунаде оседлала его бедра, раздвинув ноги, подогнула его под себя, прижав одной рукой к полу за ошейник. Его лицо — в нескольких сантиметрах от ее груди, но сдвинуться не может. Она чувствовала, как напряглись его руки, но он не шевелился. Ждал. Смирно. Как обученный. Хоть и дрожал весь, точно вот-вот взорвется. Иногда она думает — есть ли в нем грань дозволенности и покорности? Может ли в нем воспылать то, за что она потом отхватит? Было бы любопытно.       — Вот и умница, — прошептала она. — Такой покладистый. Такой мой. Он вскинул взгляд. В нем плыло все — возбуждение, покорность, едва заметное желание рвануться, но остановиться в последний момент. И она, глядя на этот взгляд, уже знала — он трещит внутри. Он на грани. И она с наслаждением эту грань толкала. Как и толкалась в него собственными движениями, то насаживаясь на упругий член, но с него слезая. Парень задрожал. Отлично. Она потянула поводок вниз, заставляя его прогнуться.       — Ты не тронешь меня, пока я не разрешу.       — Да, госпожа, — хрипло. Она провела ногтями по его груди, медленно, по ребрам, ниже. Он сглотнул, дернулся, но остался. Стоял на коленях. Ждал. А поводок был с металическими вставками, холодными такими — отрезвляющими настолько, насколько и опьяняющими. Ее опьянение — алкоголь. Его — чувства. Парень негромко вздохнул, выпустив из себя рычащий звук. И только тогда она позволила. Он поцеловал ее руку. Потом грудь. Жадно, медленно, хотел вцепиться клыками в розовые бусины сосков. Как будто пил воду после пустыни. Она раздвинула ноги и потянула за ошейник, заставляя его вжаться лицом в ее кожу. А он вдыхал, вдыхал очень жадно. Ведь она всегда пахнет желанием, чувством.       — Вот так, — выдохнула она, — Ползи. Пробирайся. Заработай свое право. И он заработал. Без единого слова. Только с дыханием, с дрожью в руках. Только с этим взглядом — вечно молящим, вечно готовым служить. Пока ее пальцы не вцепились в его волосы, пока ее спина не выгнулась в удовольствии, пока она не выдохнула:       — Достаточно. Теперь — поднимись. Он поднялся на колени. Все еще с ошейником. Все еще с потным лбом. Весь в напряжении, но даже не прикоснулся к себе. Ждал приказа. Она села, откинулась, глядя на него как на редкий трофей.       — Кончи на пол. Передо мной. Он закрыл глаза.       — Только от того, что я тебе позволила. Понял? Он кивнул. И через несколько мгновений подчинился. Без звука. Без всплеска — тихо, резко. По-военному. И при этом — глубоко, как будто все нутро вывернулось наружу. Она наблюдала. Спокойно. С легкой улыбкой.       — Очисти за собой. И ложись у ног, Какаши. Она впервые назвала его имя, а он и вовсе забыл, что оно от рождения его — не очередной приказ. Он сделал все, как она сказала. Цунаде зевнула, потянулась, накинула на себя тонкую ткань. Он — уже свернулся на ковре у ее ног, как живое оружие, сдержанное, опустошенное — и довольное.

***

Утро. Тонкое солнце пробивается сквозь бумажные перегородки. Тишина. Только легкое движение ветра где-то снаружи, да шум капли, сорвавшейся с карниза. Башня Хокаге ожила. Он снова стоял возле дверей кабинета, не входил, покорно выжидал. Тело откликнулось на пробуждение болью: под лопатками — глухое напряжение, в пояснице — привычный отголосок. Но новое ощущение было куда яснее — кольцевое, стягивающее, почти жалящее. Ошейник. Он был другой. Цунаде сменила его ночью, когда он уже спал. Новый — из плотной кожи, с едва ощутимыми, но цепкими шипами внутри. Они не резали — нет. Но стоило напрячь шею, повернуть голову слишком резко — ощущение тут же отзывалось у самого позвоночника. Какаши провел по нему пальцами. Один раз. Осторожно. И сразу же замер. Он не имел права трогать его без разрешения. Дверь в кабинет уже была открыта. На пороге — Цунаде. Собранная, строгая. В мундире Хокаге, с высоко завязанными волосами. Халат — на рукаве. Челка аккуратно откинута. Ни следа той, что стонала накануне.       — Ошейник тебе идет. Этот будет держать тебя в форме, — сказала она без улыбки. Только голос, сухой и резкий, как нож по бумаге. Он кивнул. Резко. Чуть сильнее, чем следовало, с непривычки — и сразу же почувствовал, как шипы впились в кожу. Едва. Но достаточно.       — Ощущаешь? — спросила она.       — Да, Годами-сама. Она подошла ближе. Поставила перед ним сложенный свиток, запечатанный сургучом.       — Новая миссия.       — Подтверждение?       — Без права на провал.       — Местоположение?       — Пределы Страны Дождя. Возможен бой. Она прищурилась, и голос стал холоднее:       — И ты вернешься невредимым. На этот раз без компромиссов. Он смотрел на нее.       — Да, Хокаге-сама. Она приблизилась еще, взяла за ошейник — между ключицами, чуть дернула. Он даже не шелохнулся, но в теле вспыхнул тот самый нерв — внутри, где шипы напоминают: ты не свободен.       — Если хоть одна царапина… — она наклонилась, почти касаясь его уха, — Я заставлю тебя выть. По-настоящему. Он кивнул. Глубоко. И безмолвно исчез в вихре печатей.