На их условиях

Хенджин не находил себе места в общежитии. Он без конца проверял телефон, то открывая, то закрывая окно диалога с Лианель, но так и не решался написать. Его взгляд в который раз упал на картину, которую она передала ему тем вечером. Сначала он просто смотрел, потом — наконец решился. Осторожно стянул обёртку. Под ней была действительно его картина. Но не та, что стояла на веранде — другая. Та самая, которую разыгрывали на фанатском аукционе год назад, и которая, по его предположению, давно потерялась где-то среди коллекционеров. К полотну была прикреплена небольшая записка: «Она тоже была на веранде. Другую я не отдам. — Незнакомка с Парижа.» Губы Хенджина сами собой расползлись в улыбке. Он сел на кровать, крепко прижав картину к груди и облегчённо выдохнул — впервые за вечер чувствуя, что всё будет в порядке. Или хотя бы начнёт быть. Спустя час Хани вышел из душа, нервно подтягивая ворот кофты выше, чтобы скрыть все следы. — Ты как? — тихо спросила Лилу, всё ещё сидевшая у входа в ванную. — Я… грязный, — прошептал Хан, и слёзы снова потекли по его щекам. Лианель подняла на него взгляд, спокойный, но полон боли. Она не стала перебивать, не стала обесценивать. Просто встала и обняла Хана, бережно, будто он мог рассыпаться от любого движения. — Ты — не грязный, Джисон, — прошептала она ему в висок. — То, что сделал он, это не про тебя. Это не ты. Хан судорожно вдохнул, зажмурившись сильнее, сжимая в кулаках ткань своей кофты. — Мин… Он не должен видеть, — всхлипнул он. — Я не знаю, как… Как ему это сказать. — Сказать что? — прозвучал позади голос, холодный, как лезвие. Оба вздрогнули. Минхо стоял в дверном проёме, в тени, и его глаза — тёмные, напряжённые — были прикованы к Хану. Он выглядел так, будто забыл как дышать. — Сказать что, Хани? — повторил он, уже тише, но гораздо опаснее.