Ликовое межевея

      — Варианты скучны. Мне такое не подходит, — голосом, полным кромешной скуки, проговаривает Эндрю, цепляя взглядом каждую отчаянно лежавшую на столе бумажку, где острым почерком обозначены названия каких-то населенных точек, которые он отказывается наведывать просто потому, что в интернете все и так явью сказано — изученная скука его же погребенного писательского и блогерского успеха где-то за гранью этой реальности. — Мне нужно что-то неизученное, — поясняет он, смотря на сидящего напротив литературного редактора.       Рене, массируя свой лоб в надежде сгладить почти невидимые морщинки, сглатывает да хмурится, потому что требования Эндрю всегда были ей чужды и неясны. Они удручали ее каждый раз, стоило ему только бросить очередной взгляд, полный пустоты. В голове ее начинался активный мыслительный процесс.       Уличный фонарь, давно гаснущий в темноте, мигает: свет его вот-вот исчезнет полностью. Он лопнет от излучаемых волн колющего раздражения Эндрю, страдающего дефицитом неразгаданных страшных мест и тайн, что покоятся где-то в неизвестных чащах леса, средь запутанных дорог, обрывающиеся там, где человеческая нога ступить не смогла. Столько мест, называемых загадочными, на деле являются уже давно известными и неинтересными, демонстрирует ему Рене, постоянно заходя на онлайн карты, листая яркие разноцветные картинки.       Эндрю это не подходит.       — Я уже устала. — Вздох Рене в тесном помещении оказывается чем-то столь громким, что сердце Эндрю пропускает удар, будто бы пугаясь этой фразы. Словно она была заключительной точкой вечера, конец которого он не готов был увидеть. — Найти то, что не изучено, сложно. Пойми это. Да и к тому же, чего ты желаешь найти? Разве это не опасно для одинокого исследования.       — Мне не нужна чья-то помощь, — Эндрю поднимает на нее глаза, полные твердой убежденности и сияния фонарного света, который мигает где-то в зрачке, а затем резко гаснет от нарастающего угнетения. И теперь помещение цветет желтым дискомфортом только благодаря едкой настольной лампе, чей свет раздражает глаза. Эндрю привык к полумраку и свету горящих свечей около ноутбука — не более. Вздох вырывается из его груди как что-то невероятно тяжелое. — А тебе нужно что-то с более безумной историей. Ты ведь сама за охваты зареклась.       Рене с укором в ответ смотрит, а между бровей вновь появляются складки, прогнозирующие хмурость, смешанную с усталостью.       — Да, но этим можно заняться позже. Ничего не сбежит от нас, если мы отдохнем десять часов. — Бровями она восклицает, спрашивает, может быть. Эндрю не в силах различить на ее лице эмоции, стираемые сонной дымкой в глазах. — Я понимаю, что идея написать еще более жуткое нечто, чем ты писал до этого, может немало принести охвата с учетом того, что ко всему этому ты прилагаешь видео, но давай не сегодня, не сейчас. Поиски чего-то такого в реальной жизни действительно утомляют. Нужно отдохнуть.       Она встает из-за стола, вздохом оскверняя всю комнату, и он, как пыль, оседает на поверхности в помещении, оставляя после себя терпкий запах в воздухе, что Эндрю дыхание задерживает, глядя, как Рене начинает собирать свою сумку. Каждая вещь, покоящаяся по всему пространству, будто бы усталостью пронизана. Все здесь — пустота, в которой стены утопают с каждой секундой, ведь фонарь больше не дарует света, а настольная лампа будто умирает. Эндрю проводит Рене на выход из своей тесной квартиры, и кажется, что места становится больше, несмотря на пространство, заваленное бумагами, штативами, камерами, да небольшими лампами, что даруют желтый, нежный для глаза, свет.       Людям, любящим основной свет, не место в этой квартире. Такой когда-то Рене была: не любила она тусклый свет, однако, связавшись с Эндрю, большинство ее установ переменились. Полюбила она и кофе, ранее ненавистный, полюбила дожди и стала чувствовать себя комфортнее в тишине.       Иногда Эндрю думается, не испортил ли он Рене: та лучик солнца — всегда им была, а Эндрю словно облаками ее закрыл, не давая яркому свету просачиваться, но Рене все еще полна теплоты. Тело ее кутается в плюшевых свитерах, а улыбка ее всегда нежна. Рене, несмотря на то, какие темные облака ее обвивают, все еще остается полна теплоты и нежности, которую Эндрю нерадостно переносит на себе. Нежность в свою сторону не в силах воспринять, понять, принять, — чуждо ему все это, как и не свойственно наличие фантазии, из-за чего он теряет много аспектов в своей жизни, о которых мало кто догадывается.       Он не знает, что приготовить на ужин. У него нет импровизационного хода в кулинарных изделиях. Все делается строго по рецепту, потому что Эндрю не в силах придумать, приукрасить, он в силах только скопировать. И с поведением его также работает — все детство он копировал окружающих себя детей, надеясь, что так его примут и полюбят, а когда его начали упрекать за это, он перестал пытаться сделать себя другим, выбирая для себя укромный уголок, где был только он и голос, разговаривающий с ним, успокаивающий.       Отсутствие фантазии ударяет по нему настолько сильно, что он не в силах самостоятельно сделать нечто базовое: перестановка в квартире, чье преображение зачастую на плечах кого-то постороннего, кому Эндрю позволяет здесь находиться. Он старается, но у него никогда не получается. Не в силах он придумать даже имена персонажам, коих прописывает — всегда ему с этим помогают старые телефонные книжки, из которых он избирает наиболее подходящие. Да и самих персонажей Эндрю копирует со своего окружения или с тех людей, кои встречаются на улице — он делает пометки в блокноте, каждую деталь беря во внимание, дабы не утерять что-то действительно важное, ибо образы персонажей хрупки, они на грани понятия живого и неживого, поэтому немало Эндрю приходится приложить усилий просто чтобы понаблюдать за людьми, собирая по крупицам портреты тех, кто будет играть роль в его книгах.       Истории Эндрю скудные по меркам большинства людей, которым не импонируют его произведения. Каждая история полна правды, настоящие ценители любят их за то, что они основаны на правдоподобных событиях, на реальных историях и местах, которые Эндрю запечатляет на камере, подвергая свою жизнь многим испытаниям. Единожды ему доводилось жить в дряхлом доме, где половицы будто бы вой мертвых душ пропевали, а стены дышали. Из крана того изредка шла черная густая жижа вместо воды. Порой Эндрю днями сидел под деревом, на котором, по словам других, повесилась ведьма. Иногда, сидя там, он слышал звуки натягивающегося каната, будто тот провисает под весом тела.       Дом тот по-своему сводил с ума, порой настолько, что перемещаясь по комнатам, чувствовался запах гнилой плоти, и единственного, чего Эндрю на тот момент искренне желал — закончить с материалами. Он бывал в архивах, где изучал историю дома, а затем довелось прожить в тех стенах ревущих, дабы суметь описать весь обезумевший внутренний хаос всего здания, что давно прогибался под слоями чужих мук. Ночами Эндрю слышал стенания и стук, будто бы двери открываются-закрываются, и это столь сильно внушало в него животный страх, что он ничего не ощущал… Он чувствовал себя неживым ночами в том доме, а на утро, будучи опустошенным и не выспавшимся, записывал все, что он смог ощутить, потому что большего ему не дано.       Именно поэтому Эндрю и подвергает себя сумасшествию, — чтобы ощутить. Почувствовать. Понять, как все это описывается и что чувствуют персонажи его книг, носящие имена когда-то живых людей, кои умом двинулись, находясь в тех же стенах, что и он. Эндрю бесчеловечно стойкий ко всему этому, воспринимая как нечто особенное, как что-то, что позволяет ему ощущать нечто ужасающе щекотливое под кожей. Он подвергает себя бессонным ночам, кутаясь в холодном одеяле, неспособном подарить ему чувство безопасности и тепла. Он безумец, желающий понять, каково это чувствовать, находясь в месте, где смерть следует по пятам, стоит за спиной, маниакально дыша в затылок.       И не способен Эндрю проститься с отсутствием материала для новой книги. Не может он опустить руки на какое-то мгновение, оставляя время не подвергать себя же испытаниям. Эндрю не может смириться с тишиной своей квартиры, утопающей где-то посреди неспокойного города, от коего избавиться ему хочется. Здесь он лишь по работе с издательством и Рене, которая вызвалась помочь ему с поиском материала для новой книги.       В прошлый раз ей удалось найти весьма интересное явление и чудную местность. Все располагалось где-то в недрах Румынии. В прошлом году Эндрю отправлялся туда, собирая у местных жителей, недалеко живущих от сожженного монастыря, все рассказы, в коих фигурирует то интересное место. Каждый житель тогда рассказывал практически одно и то же. Все небо заволокли клубы дыма, а в воздухе царил лишь пепел от адского пламени. Ему помогли добраться к тому месту, рассказывая все, что передавалось несколькими поколениями священников со времен второй мировой войны. На данный момент остатки пожарища хотят превратить в некий музей, дабы на преукрашенных историях собрать деньги, а затем хвалиться, что писатель Эндрю Миньярд написал книгу, основываясь на событиях того румынского монастыря.       Иногда книги Эндрю в действительности приводят к некоторым проблемам, ибо все основывается на реальности. Как бы то ни было, а самые экстремальные люди с рвущимся любопытством будут соваться в места, которые автор описывал, прежде побывав там и увидев все своими пустыми глазами, не видя ничего удивительного. Было ли для него это так важно, что кто-то кроме него пытался добраться до точки повышенного безумия? Нет. Эндрю плевать, что кто-то подвергает себя опасности, вдохновившись его книгами, потому что это не его звено, за которое он несет ответственность. Он никогда не указывает точное местоположение в своих видео али книгах. Никак нет. Однако люди столь любопытные да умелые, что спокойно находят материалы в интернете, которые когда-то несомненно были на слуху у Эндрю.       Сейчас он желает заполучить снова нечто, что будет доводить его до дрожи в кончиках пальцев, до зноба костей из-за желания оказаться там да прочувствовать блуждающие огни кому-то ранее принадлежащего страха, что расползается в пучине бездны по всей оскверненной местности. Эндрю пальцами впивается в стол, сильно сжимая край, будто бы мысль могла к нему снизойти. Словно идея сама к нему нагрянула, ударив в голову таким образом, что ему не понадобилось бы искать очередное место, где сна лишиться тело его, утопая в бессилии поверхностного ужаса.       Мечтать о подобном — себе же строить рыхлое захолустье, придавленное весом неподъемных глыб. Эндрю не строит надежд на чудо — это пустая трата времени, которую так любят люди, надеясь на что-то. Жизнь ясно дает понять всему и каждому, что надежда — кое-что ложное в руках людских. Эдакое бремя на плечах, которое всем излюбленно называть чем-то поддерживающим навесу. Надеждой называют звено, которое светит где-то в конце темного тоннеля, даруя мотивацию к тому, чтобы не опускать руки; дарует легкое тепло, расплывающееся в груди, не давая человеку погрузиться в разъяренные муки. Но мало кто задумывается, что надежда — нечто тяжелое, оно неосознанно расплывается ядом в теле, ведь когда случается что-то ужасное, внутри все разбивается на мелкие осколки, в одно мгновение забирая на дно. Надежда — ложь и инструмент в руках злых намерений, которые желают разбить человека вдребезги, отчаянно погружая его в черноту бездны.       Поэтому надеяться можно лишь на себя. Надеяться на собственные силы и разум, ведь это единственное, чему можно доверять. Эндрю доверяет только себе, зная, что себя ему незачем обманывать. Он человек, сотканный из правды, когда остальные люди лгут — всегда, везде, каждому. Эндрю не видит смысла в этом, ведь рано или поздно какая-то даже самая маленькая ложь всплывает наружу колючей правдой, ударяя хлысткой оплеухой. Люди лгут даже самым близким, чего Эндрю никогда не понять.       Ему никогда не понять лжецов. Если он чего-то не хочет говорить — молчит, но никогда не прибегает к вранью.       Сейчас он, тяжело вздохнув, словно стряхнув с себя пыль усталости и бездействия, двигается в сторону книжных полок, где страницы старинных и самых новых книг заполнены заметками. На каждой странице имеется хотя бы одна линия, какие-то интересные метафоры, фразы, эпитеты. Эндрю нуждается в аннотировании книг, ибо именно благодаря этому его текст не сухой. Он сумел научиться писать красиво, не имея при этом одного из самых главных орудий творческого человека. Да и себя он так не называет: с какой-то стороны это непозволительно, он ведь ничего не придумывает, не вкладывает душу, а только наблюдает, собирает, пишет и публикует.       Прямо сейчас он двигается к книжным полкам, дабы поискать что-то, что внезапно натолкнет его на мысль. Мысль о сне была бы неплохим вариантом, однако на подсознательном уровне он понимает, что в этом смысла нет: не уснет он до утра, думая о том, где же ему брать материалы для следующей книги. Работ у Эндрю немало, несколько десятков, не считая каждый рассказ отдельно, ведь имеются сборники, в коих покоятся десятки малых рассказов, ради которых Эндрю также подвергал свою жизнь тяжелой участи, бродя даже по заброшенной психиатрии, где после, как оказалось, проводились ритуалы какой-то сектой, что ему удалось запечатлеть на камеру, а затем незаметно исчезнуть из места, оставляя после себя лишь тяжелые шаги в обвалившихся коридорах. А затем он написал книгу. Вновь.       Вновь и вновь, собирая что-то из жизни маленькими крупицами, он сотворяет что-то весьма величественное, от чего чужие сердца сжимаются с каждой прочитанной строкой. Он листает страницы, задумываясь, есть ли какое-то место, более интересное, чем ему когда-либо посчастливилось посетить али увидеть. Думая об этом, он тяжело вздыхает, ведь, как обычно, ничего на ум не приходит даже после бесчисленного листания страниц, что раньше его весьма-таки выручало в подобных ситуациях, когда преграда стеной перед ним прозрачной вырастает, и вроде есть выход — прямо перед лицом, однако оно тут же сталкивается с невидимым барьером, что не пускает вперед. Эндрю пальцами постукивает по поверхности деревянных старых полок, а после глядит куда-то наверх, где книжки накиданы друг на дружку, укрывая от пыли. Они столь плотно прилегают, что кажется ни одну книгу невозможно будет достать. Но Эндрю пытается. Тянется за старой книгой, пальцем цепляясь за рыхлый корешок, который тут же мнется под напором и изгибается столь легко, вынуждая Эндрю сморщиться, однако не остановиться. И когда все же получается достать книгу — старый сборник рассказов про маленькие поселки и их легенды, как из книги тут же выпадает старая карта.       Книга эта была найдена в одном архиве где-то в Южной Каролине во время одного из сборов материала для его прозы про проклятый дом. Эндрю из любопытства забрал сборник с собой в тайне от женщины, которая руководила тем архивом, ведь записи эти были удивительно его интересующие и необычайно полезны. Как ему ведомо, легенды в этом сборнике с поселками были собраны реальными людьми — фольклор, слухи, байки, все, что передается из уст в уста между поколениями или записывается народом. Все здесь. В этой удивительной книжонке, чьи копии были сожжены во время либрицида во второй половине двадцатого века, — имеется то, за что Эндрю может ухватиться. У него все еще нет работы про какой-нибудь поселок со страшными событиями, и эта книга наталкивает его на ту точку, к которой стоило двигаться. Можно найти что-то, зацепиться за какое-то название, как за стартовую точку и отталкиваться от нее, продолжая поиски для сюжета какой-то книги.       Почему-то именно идея с поселком его так привлекла.       Нужно описать больше. Знать больше. Видеть все и везде, рассматривая и запоминая каждый попавшийся на глазах домик. Обычно, все его книги завязаны на определенном месте — дом, монастырь, больница, давно уничтоженный замок, и никогда что-то большее. Никогда не поселок или город. Перспектива создать что-то свое, новенькое и необычное для самого себя так щекочет внутреннее желание реализовать это, что сон стирается с подсознания, оставляя место только лишь непрерывному потоку мотивации в поиске нужной информации.       Нужно было найти то, за что было легко зацепиться.       И он начинает листать страницы книги, иногда имеющие какие-то старые фотографии определенных поселков и мест, сначала не замечая, что нечто выпадает, не привлекая внимания. Только тогда, когда краем глаза это оказывается заметно, он все же решается взглянуть на то, что же там выпало.       Листок.       Обычная плотная старая бумага, на которой от руки написаны какие-то цифры. Эндрю смотрит на нее, и только спустя несколько секунд понимает, что это другая сторона фотографии.       Он откладывает книгу с лёгким вздохом и полностью концентрируется на том, чтобы поднять фотографию и рассмотреть ее поближе. Между цифр едва виднеется запятая, чему не сразу Эндрю придает значения; смотрит на другую сторону фотографии, где уже виднеются какие-то дома и огромное поместье вдалеке, и на ум сразу приходит мысль, что цифры с запятой — это координаты, возможно, изображённого поселка на фотографии. Подобных фотографий в книге немало, но почему-то там указываются названия поселков, а не координаты. Эта фотография между пальцев ощущается как якорь, благодаря которому у Эндрю есть шанс оказаться на дне. На том дне, где прячутся сокровища, за которыми он так рьяно охотится.       Желание ввести координаты в спутниковую карту тут же охватывают его, и он, ни секунды не думая, тут же переписывает все цифры в приложение. Выдает какую-то странную точку, что заставляет его нахмуриться от непонимания происходящего. Он отдаляет рисунок карты, понимая, что место с этими координатами находится где-то в соседнем штате. Смотрит он на это место долго — глаза начинают немного замыливаться, а сон крадётся, желая подышать в затылок да усыпить в самое ненужное время. Эндрю трет глаза, мучительно потирая их, желая как можно быстрее избавиться от вдруг ударившей в конечности усталости. И тогда замечает то, что заметил не сразу — точка координат находится явно не на пустой территории. Там имеются дома. В особенности если включить спутниковую картинку уж больно отчетливо это видно. Совсем маленький поселок, имеющий в себе всего-то одну главную улицу и простые домишки, но в конце этого места имеется длинная крыша какого-то здания, и сразу взгляд Эндрю невольно падает на фотографию, где как раз изображено то самое поместье.       Это не могло быть ошибкой.       Это не могло быть совпадением.       Это могло быть только той самой истиной, тем самым сокровищем на дне, до которого он сумел добраться.       Фотография тут же оказывается на столе. Настолько сильно Эндрю оказывается поражен находкой, за которой давно охота его началась да никак не могла закончиться. Остаётся лишь найти путь и немного информации о том поселке, что так привлек внимание, заставляя кровь в жилах замирать.       Эндрю садится перед ноутбуком, ищет информацию да смотрит на онлайн карты, а затем, взяв телефон в руки, слегка подрагивающими пальцами пишет сообщение.       «Рене, будь добра, приходи ко мне с картой соседнего штата. Желательно старой. Доброй ночи». ***       — Полагаю, у тебя созрела какая-то идея. — Рене сразу задает этот вопрос, как только открывает дверь в квартиру и видит Эндрю, что стоит и ждет, пока она протянет ему то, о чем он просил. Рене выглядит весьма недовольно, о чем говорит ее слегка уставший вид, ведь с самого раннего утра она ездила по городу искала эти гребанные бумажные карты.       — Именно так, — коротко отвечает Эндрю, пристально осматривая карты и кладя их на пол, потому что заставленный кружками и стопками листов стол не способен выделить место для чего-то подобного. Карта немного загибается в конус, и Эндрю приходится ее края придерживать коленом, а остальные углы — руками. Довольно-таки большая карта.       — А карты тебе для чего? — Рене садится прямо на пол, напротив карты, скрещивая ноги. Она тут же взглядом цепляется за круги под глазами Эндрю, которые подчеркивают тусклое освещение.       — Если говорить кратко, то я нашел фотографию интересного поселка, попытался найти его на картах по координатам, что были написаны с другой стороны фотки. Мне выбивает какую-то точку, смотришь, а там ничего нет абсолютно. Никакого название или еще чего. Затем я открыл спутниковый рисунок, и все же по рисунку понятно, что поселок этот все же есть. Вот только в интернете его названия нет.       Рене медленно моргает, после — зевает.       — Понимаю, что ничего не понимаю, кроме того, что у тебя планы рвануть туда и писать книгу там.       — Писать книгу всегда в планах.       — А карты зачем тебе?       — Научиться играть в покер и продать тебя в казино, — сухо подмечает Эндрю, опуская свой взгляд на определенную точку на бумаге, где красуется большое переплетение дорог.       — Буду счастлива.       Рене без какого-либо рвения наблюдает за тем, как Эндрю, будучи весьма преисполненным бурлящим вдохновением, которое Рене особо не разделяет, ищет что-то определенное. Она так и хочет спросить, что же его так заинтересовало, ради чего была прожита бессонная ночь. Ответ не заставляет ее долго ждать: брови Эндрю сводятся к переносице, а плечи уныло опускаются, давая понять, что что-то идет не по плану, сильно его разочаровывая. Эндрю не так силен в мимике, на его лице зачастую ничего, кроме скуки, не видать, однако в этот раз Рене отчетливо, не напрягая своего внимания, видит то, как Эндрю наполняется несколько тревогой, смешанной с отчаянием.       — Чего? — склоняет Рене набок голову и так же хмурится, глядя на Эндрю. Эмоции того достаточно заразны, что она сразу подхватывает чужое настроение и, не выдерживая, все же любопытствует.       — Здесь тоже нет названия поселка.       — А?       — Есть поселок, толком фотографий его нет. Только одна, сделанная уже после того, как он стал покинут. Информации меньше, чем у меня чая в доме, — Эндрю закатывает глаза, отодвигаясь от карты, дабы повторить ту же позу, в которой удобно сидит Рене да выгибает вопросительно бровь. Она делает это скорее не потому, что у нее есть какой-то вопрос, а потому, что чая в доме Эндрю нет абсолютно, отчего выплывает следующее: она требует подробностей. Требует, чтобы Эндрю не говорил кусками, а объяснил все с самого начала и до конца, а тот смотрит на нее и молчит. Лишь спустя минуту молчания подает голос: — Безымянный. Так его называют в интернете. Есть всего ничего про него. Этот поселок находится за лесами, в конце никому не принадлежащих длинных полей. В 1799 году знатный род выкупил те поля, и на них стали ездить рабочие, но из-за того, что это было невыгодно, ибо до тех полей добираться было долго, приняли решение построить небольшой поселок для работников полей. И в этом же поселке после построил поместье для себя знатный род, дабы контролировать работников намного лучше. Но что-то произошло, и в 1820 поселок стал покинутым. Никто не знает по какой причине, никто не знает его названия. Я думал, что если на интернет картах названия не пишут, то на бумажных должны. Вот только… — пальцем Эндрю указывает на определенную точку на карте, показывая Рене, что в указанном месте действительно есть дома за полями, образующие небольшой поселок, но названия не было.       Ни на одной карте они не находят того заветного названия.       — Может поселок так и называется «Безымянный»? — выдвигает свою теорию Рене, а Эндрю ее тут же опровергает пустотным взглядом, что сразу заставляет ее откинуть данную мысль и больше не поднимать ее.       Они долго сидят, думая над тем, как им найти то название. В ход вступает мысль обратиться к архиву соседнего штата, в котором как раз находится поселок, но понимание того, что раз нигде нет такой информации, значит и пребывание в архиве может оказаться потраченным впустую часом.       Обдумывая каждую деталь и собственную мысль, разбирая ее на множество мелких деталей, Эндрю приходит к тому решению, которое Рене желает опровергнуть сразу же, как только он успевает открыть рот, дабы вымолвить те заветные слова, однако его тут же останавливают, прерывают, будто бы читают каждое его движение наперед.       — Ты не будешь ехать туда, — сухим тоном заявляет Рене. Эндрю потирает глаза из-за понимания, что начинает пребывать на границе двух состояний, когда одно выталкивает его к другому, подталкивает к границе, нашептывая слишком много непрекращаемых мыслей, заставляя теряться между двух миров без понимания происходящего. Много чего проходит мимо него просто потому, что он слишком много думает.       — Не тебе это решать, — тихо говорит он после того, когда слова Рене протискиваются в его сознание, заставляя поток раздумий утихомириться. Он поднимает голову, а затем — взгляд. — Тебе ведь нужен был прибыльный проект. Возможно, это шанс.       Она щурится, глядя на него, как на человека, к которому питает немало противоречивых чувств, ибо в такие моменты между ними гаснет все то тепло, которое построено за пределами рабочих моментов, но именно в эти — рабочие — моменты льдом покрывается каждая поверхность, и каждое действие превращается в этакую шахматную игру, где Эндрю предстоит собраться с силами и откинуть короля Рене, выигрывая тем самым себе очередное жизненное испытание, на кону которого стоит материал для новой книги, которая может вновь заставить Эндрю чувствовать жизнь. Он погряз в пустоте, что въедается в него неистово да грозно, и только отправляясь в неизведанные места за материалом для книг, он понимает какой прекрасной бывает эйфория от наполненности чувством жизни.       — Я давала тебе варианты для поиска материала относительно книги.       — Каждый твой вариант — не вариант. Нет смысла даже пытаться копаться в тех делах: они давно разведаны.       — Ты не знаешь, что тебя там может ждать, — настаивает Рене с горящим внутри огнем, который наотрез отказывается от этого дела. Одна лишь фотография того поселка заставляет внутри нее все холодеть, а затем гореть так сильно, что сгорает все. Ее ладони потеют, когда Эндрю продолжает с уверенной пустотой смотреть на нее так, что и шанса не остается продолжать возражать по этому поводу.       — Покинутый поселок. Вот, что меня там ждет. — Сухость в его голосе заставляет Рене еще больше напрячься. — Я просто изучу местность, в ближайших населенных пунктах спрошу информацию насчет этого поселка. Сниму что-то на камеру, немного привру и все, — беспечно отвечает он, как будто бы это ничего не стоит. Будто бы все это — сплошной детский лепет.       — Эндрю, — пытается остановить его Рене, однако она сама не понимает, почему ей не нравится эта затея, когда она кажется не такой уже и опасной. У Эндрю бывали вылазки и похуже, когда после них приходилось сидеть в ужасно белом кабинете, нехотя отвечая на вопросы человека с блокнотом.       — «Эндрю, Эндрю, Эндрю»… — вздыхая, тихо молвит он, заставляя Рене хмуриться. Тем не менее он повернут к ней спиной, чтобы взгляд лег на стоящие на полке книги, — имя, которое давно искрит и слышится везде. Если боишься, что со мной что-то случится, ищи меня в моих же книгах: там я всегда буду жив; всегда буду таким, каким ты привыкла меня видеть, но не мертвым. — Он оборачивается к ней, смотрит, не моргая. — Просто дай мне сделать мою работу и не мешай.       Слова, холоднее металла и льда, заставляющие Рене резко встать из-за стола, потеряв опору под своими руками. Словно земля уходит из-под ног после слов Эндрю, ведь стоять становиться просто невозможно. Рене не была готова к тому, что он будет так остро реагировать на ее нерадушное поведение насчет вылазки к безымянному поселку. Почему-то именно это кажется ей весьма ужасным. До костей пробирает тревожная мысль, что Эндрю может оказаться там. Один. Варианты, которые предлагала она, не внушали таких волн тревоги, как внушает то, что предлагает Эндрю.       Рене видит, как он пылает идеей отправиться поближе к тому поселку и разведать там все. Это дело кажется столь простым, что не шибко-то и похоже на стиль Эндрю, который рьяно рвется именно в те края и места, куда даже если и ступала чья-то нога, то хотя бы Эндрю все равно находил то, о чем не было сказано, что он рассказывал в блоге и писал в книгах, однако этот раз совсем иной. В этот раз ничья нога в тот поселок не ступала, и Рене не нравится то, что вот так открытая местность, на каждой карте имеющаяся, ни разу не исследована. Она нервно постукивает пальцами по столу, наблюдая за тем, какими уверенными движениями Эндрю орудует, демонстрирует, что ему ничего не стоит отправиться в соседний штат ради изучения какой-то местности.       Рене понимает, понимает, что Эндрю и не в таких ситуациях был, однако не может позволить ему вот так просто оказаться одному где-то в неизвестности, пусть он и всегда одинок, прячущийся в собственном пузыре, но это не облегчает мысль о том, что Эндрю отправляется на следующую вылазку, достаточно неизвестную, чтобы кончики пальцев подрагивали от нахлынувшего то ли волнения, то ли предвкушения.       — Правду говорят, — тихо подходит она со спины к Эндрю, — писатели бывают безумными.       — В моих действиях нет ничего подобного, — подбирая какую-то книгу, что выбилась из массы других, Эндрю осторожно вставляет ее между каких-то сборников, и это словно точка в конце сказанного предложения.       — Эндрю, в следующий раз, когда будешь задавать себе вопрос: «Почему я такой?», вспомни, что ты сам себя ведешь на дорогу сумасшествия.       — Я не задаю себе таких глупых вопросов.       — Но ты не раз задумывался о том, почему ты не такой, как другие писатели. Почему тебе нужно идти на подобные меры, просто чтобы написать историю.       — Чего ты хочешь? — спрашивает он настоятельно, что это заставляет Рене сделать шаг назад и сбавить обороты. Немного остыть, скрыть то пламя, которое так пожирает ее сознание, следуя за откуда-то взявшейся тревогой. Рене сама не понимает, почему их разговор идет в эту сторону, поэтому она пропускает вопрос Эндрю мимо ушей, дабы вскользь сменить угол.       — Каков твой план?       — Приехать в ближайший городок и расспросить жителей о безымянном поселке. Возможно, останусь там на определенный срок, чтобы во время написания книги прописать атмосферу.       Рене хмурится.       — Постой, хочешь сказать, ты останешься в Безымянном или в том, который жилой и рядом?       Эндрю не отвечает. Рене не нравится то, что он в открытую молчит, будто бы действительно есть шанс оставаться в безымянном поселке настолько долго. Обычно Эндрю действительно так и действует, оказываясь в стенах какого-то сооружения, однако на этот раз Эндрю метит в кое-что действительно масштабное. И Рене не может противиться его замашкам.       Вслед за тишиной следует и тяжелый вздох, который так громко разрезает мертвую тишину, что тени мелко дрожат от самого его возникновения. А Эндрю так и продолжает стоять да глазами выискивать какие-то себе же непонятные книги, в которых он не нуждается.       — Только будь на связи, — добавляет Рене, и Эндрю понимает, что она сдается. — Я заведу дело насчет этого проекта, вышлю тебе сроки.       Рене молча уходит. Эндрю не провожает ее, не смотрит в сторону, где после остается легкий шлейф парфюма, почти незаметного, однако он чувствует и расслабляется, когда тот становится вдруг более ощутимым. Он смотрит по сторонам. Смотрит сначала на то, что его окружает, а затем на собственное изображение. Недовольством оно горит. Странно, ведь Эндрю активное выражение собственных эмоций не присуще. Он спокоен и хладен, но глядя на свое отображение — оно выражает сплошное ярое недовольство, не пойми к чему адресовано.       Потирая глаза, все исчезает, и вдруг осознание, что в комнате отсутствуют зеркала, так и не пробирается в голову Эндрю, оставаясь где-то в воздухе, где уже рассеялся запах духов, принадлежащих Рене, оставляя после себя лишь опустошение.