Ликовое межевея

      — Может, все же не надо? — голос, в котором где-то затаивается неспокойный тон, подрагивает в неуверенности, даже не оставляя какого-либо следа в сознании. Это просто звук, теряющийся на фоне происходящего вокруг: шума листвы, содрогающейся под порывами осеннего ветра; проезжающих мимо машин, которые оставляют след — эхо — в голове, отчего Эндрю морщится. Хотя не понять ему, морщится ли он так незаметно от неуверенного голоса Рене иль от шума проезжающих машин.       — Все давно решено, — тихим голосом молвит он и смотрит на то, как Рене стоит, хмуро глядя на него. Она не перебирает пальцами, не теребит подол своего слегка удлиненного кардигана. Лишь глядит, морщась, да так, что Эндрю невольно отводит взгляд в сторону, не меняясь в лице.       — Я не могу отпустить тебя туда одного.       — Можешь.       — Мне неспокойно, Эндрю. Плохое предчувствие насчет того поселка не отпускает меня.       Эндрю смотрит на нее столь гнусно, будто бы уже успел устать от этого разговора — а ведь так и есть. Он устал каждый раз слышать одно и то же, устал слышать слова о том, что там может быть опасно, не зная, что ожидать вообще можно. Эндрю живет в неведении. Ему плевать, что поджидает его в неизвестности и насколько это может быть опасно.       Предвкушение под кожей ядом расплывается каждый раз, когда он находит что-то, что цепляет его настолько, что идея вырваться из города да поехать в ту невиданную местность манит его до невозможности. Настолько притягивает к себе, что никто и ничто не сможет его отговорить от поездки к звену, в котором он видит крапинки вдохновения, в коем так нуждается. Он не носитель фантазии, которая сгенерирует ему идеи. У него нет того, что есть у других людей, чем большинство не пользуется. У него есть тяга, у него есть желание, однако у него нет ресурса, и он зубами вгрызается во что-то, что можно назвать своим, не побояться этой фразы и навешать ярлыки.       — Рене, — говорит Эндрю столь холодным тоном, что та выпрямляется, будто бы он натягивает ее, как струну, своим излишне холодным голосом. Он ценит Рене и то, как она работает, как помогает ему и позволяет больше, чем положено. Однако он не любит в ней ее неуверенности, ее несколько боязни. Непременно, Рене — хороший литературный редактор, но слишком боязливый человек, ужасно сильно желающий спрятать это в дальнюю коробку. Эндрю в очередной раз подавляет тяжелый вздох. Он ценит Рене, дорожит ею, но не бывает человека без греха, не бывает человека без изъяна, потому ненавидит неуверенность в Рене, ненавидит то, как она пропитана страхами. Те страхи с ней с самого детства, когда родители вбивали ей в голову множество установок, а затем лишали индивидуальности. И даже лишившись с ними связи по собственной прихоти, Рене не лишилась страхов.       — Эндрю, — повторяет Рене также тихо, как было до этого, а затем раздается громкий вздох из ее стороны: — Хорошей тебе дороги.       Фраза эта оказывается чем-то, что Эндрю явно не ожидал услышать, на секунду совершенно сбившись с толку.       — Спасибо, — сухо молвит он, — попытаюсь быть на связи.       А затем садится в машину, которая уже вмещает в себе немало оборудования для снятия всего происходящего на камеру, и, заводя мотор, начинает отъезжать от дома, оставив запасные ключи от квартиры Рене, как он делает каждый раз, уезжая куда-то. После этого раза он подумывает о том, чтобы после не отбирать у Рене ключи, а оставить их у нее на тот период, который он посчитает нужным.       Выезжать из города не оказывается проблемой. Не оказывается проблемой и тишина, разбавленная гулом проезжающих автомобилей. Эндрю проезжает штат, как это происходит всегда, едя по одной трассе вперед, изредка поглядывая на навигатор, подающий признаки жизни только на редко встречающихся круговых движениях.       Оказаться в соседнем штате не занимает столько времени, как он думал. Всего несколько часов жизни езды по прямой и происходит остановка на первой попавшейся заправке, где на него искоса поглядывает старушка с сальными волосами, которые Эндрю в уме обзывает тремя волосинами. Старушка недовольно что-то по клавиатуре набирает своими дряхлыми пальцами после того, как Эндрю называет колонку, у которой остановился. Ее образ мерзотно отпечатывается у него в голове. Особенно блеклые глаза, где остались лишь белые пятна, и как она с ними что-то видит — неясно. Ясно лишь одно: ее взгляд до ужаса пронзительный, въедающийся так остро в спину, что Эндрю ощущает себя грязным, будто бы его окунули в слизь, добываемую из человека.       Чувство мерзости прилипает к нему даже тогда, когда он садится в машину да открывает окно полностью, желая ветром попутным стереть с себя это ощущение. Но оно преследует его даже тогда, когда он обнаруживает, что у него закончилась вода — по пути от откуда-то появившейся жажды он выпил всю имеющуюся воду, потому пришлось сделать остановку на первой попавшейся заправке, которая оказывается смутно напоминающая ему предыдущую.       Заходя в этот раз не для того, дабы заправить машину, а ради воды, Эндрю не сразу обращает внимание на кассира. Одинокого на этой заправке кассира, что прячется за газетой. Не сразу в целом обстановка вокруг оказывается во внимании, потому что Эндрю прячется в собственных мыслях, находясь там большую часть времени и все действия он задает себе автоматически. Они пробираются сквозь туманы его размышлений, и тело само выполняет определенную функцию, на которую был выдан приказ. И, подойдя к кассе, Эндрю уж больно резко выныривает из тумана раздумий, когда прячущимся за газетой кассиром оказывается точно такая же сморщенная старушка с сальными тремя волосинками, медленно тянущаяся, чтобы пробить воду.       Эндрю не хочет, чтобы эти, на первый взгляд жирные пальцы, касались того, что он будет держать собственными руками. Поэтому он кладет купюру, в десять раз превышающую изначальную стоимость бутылки воды и уходит с заправки, садясь в машину.       Он отъезжает от этого места, потому что кое-что внутри него раздирает необъяснимой тревогой. Кое-что так сильно бьет, что виски начинают пульсировать.       — Тебе тоже это не показалось? — спрашивает Эндрю, оборачиваясь на соседнее кресло, а затем глядя в окно, где ничего, кроме тянущегося поля, нет.       — Такого показаться не могло, — слышится никому не принадлежащий голос, доносящийся отовсюду и нигде.       Он успокаивает колотящееся сердце Эндрю, заставляя его расслабиться. Однако не так долго он ощущает эту тревогу, чтобы начинать ощущать слабость в конечностях. Достав из бардачка блокнот, он начинает записывать все увиденное, аннотируя данный момент, подмечая повторяющиеся циклы и образы, пока кончики пальцев слабо держат ручку. Сальные волосы и жирные пальцы старушки откладываются в его голове, как заученная молитва, и мерзотное ощущение того гнилого запаха, который ранее не был ощутим, вдруг оказывается прямо перед лицом, и никакое открытое настежь окно не спасает. Эндрю не морщится, но внутри него все сжимается от этого неприятного ощущения. Чувство дежавю пожирает, но тем не менее это не может быть просто чувство. Это целое воспоминание, слегка отличающиеся от первого. Эндрю не может допустить мысли, что все это ему кажется.       — Проделки всего этого — явь да и только. Ре-аль-ность, — вновь звучит знакомый голос, не имеющий никакого ощущения живости. Он звучит в воздухе, звучит где-то в голове, заставляя Эндрю на секунду потеряться в пространстве, начиная рассматривать обстановку. А голос саркастичный, недовольный, но явно не напуганный, будто бы его не интересует происходящее.       — Запиши, — проговаривает не понятно кому Эндрю и сам же хватает свой блокнот да записывает в нем все увиденное.       Во второй раз.       А затем вновь кладет блокнот на место, задумывается, и опять же записывает то, что только что с ним произошло, будто бы вовсе не замечая своих уже ранних записей. Только на четвертый раз ему удается осознать цикличность своих действий, когда голос из пространства и головы указывает ему на то, что он повторяется и не стоит того делать в очередной раз. Голос, смутно напоминающий ему его собственный, вытаскивает его практически насильно в реальность, обжигая ею.       Непонимание происходящего сказывается на дороге: Эндрю начинает чувствовать неконтролируемую нужду в том, чтобы начать дергать ногой в такт своему быстро бьющемуся сердцу из-за фонового волнения. Руки начинают потеть, держа руль, как спасательный круг, а когда вдалеке виднеется все та же заправка, немного заросшая, блеклая да на первый взгляд заброшенная, (что опровергают светящиеся буквы), Эндрю не по своей воле тормозит, собираясь выйти из машины и повторить те же действия, что и до этого, однако его голова как под гипнозом оборачивается на соседнее кресло, где несуществующий образ его отражения глядит на него стеклянными глазами, молча отговаривая. Приказывая не выходить из машины.       — Что?       — Едь дальше, — говорит ему голос, а Эндрю слушается. Заводит машину и едет.       Пока вновь не проезжает эту заправку. Он смотрит на нее лишь краем глаза, потому что смотреть на нее полностью — себе же могила, ведь гипнозом эта заправка привлекает, молвит остановиться и зайти внутрь, пересечься со старушкой с сальными волосами.       Эндрю проезжает ее из раза в раз. Небо не меняется. Ничего не меняется, кроме того, что он начинает осознавать, что оказался в каком-то цикле, с которым его столкнул город, недалеко находящийся от безымянного поселка. Мысль о том, что именно по этой причине и происходит неясная чушь с повторяющимися заправками, прокрадывается в голову и заседает там настолько глубоко, что почти выгравировается. Небо неизменно, все так же выглядит пасмурным, серым и безжизненным, которое так и желанно описать в книге, делая на этом большой акцент.       Эндрю засматривается на небо, пока в очередной раз не завидал заправку. Тогда он резко въезжает на нее и, будучи полным уверенности, выходит из машины, громко хлопнув дверью. На этот раз ему не нужен бензин, ему не нужна вода, к которой он так и не прикасался с первого осознания цикличности. Ему нужна информация как выбраться отсюда.       — Где находится город Поличье? — с тихим вопросом подходит он к той старушке на кассе. В этот раз она прячется не за газетой, а за книжкой в мягкой обложке, которая жизнью давно потрепанна. Старушка показательно страницы переворачивает, и шелест их — единственный звук вокруг этого всего. Эндрю старается дышать глубоко, он спокоен и непробиваем, однако его спокойная гримаса трескается с каждой секундой и лицо, полное скуки и наплевательства, начинает приобретать острые черты грубости.       — Ты уже в Поличье, — выговаривает старушка, а челюсть ее слегка вбок склоняется при говорении, из-за чего слова проглатываются, и Эндрю не сразу понимает сказанное, а когда все же понимает, утихомиривает резко всплывший гневный поток, потому что ничего толкового он не получает.       Возвращается в машину, где его все так же дожидается оболочка собственного горестного состояния.       — Делать-то что? — спрашивает он в тихом отчаянии, не понимая, как он вообще сюда попал. Однако нет в нем ни капли того, что он пожалел и ринулся сюда. Ему необъяснимо нравится то, что происходит. Однако это раздражает, потому что Эндрю ненавистник повторяющегося.       — Ехать, — отвечает ему его же голос, и Эндрю повинуется.       Лишь смотрит куда-то в окно, где он же отображается, а затем выезжает на дорогу, покрывающуюся ямами. До этого она была ровной, но спустя какую-то минуту ямы начали появляться словно из ниоткуда, заставляя Эндрю напрячься и следить за дорогой столь пристально, что не сразу он замечает, как заправка больше не показывается со стороны, как дорога меняется. И понимает все Эндрю только тогда, когда большой, потертый и ржавый из-за своей старости знак с надписью «ПОЛИЧЬЕ» показывается в стороне. Только голос старушки, называющий городок, помог осознать, где сейчас он находится.       Вздох, резкий и громкий, раздается в машине, проникая в тело потоком некого спокойствия. Спокойствие это висящее на волоске, ибо небо, грозовыми тучами затянутое, не дает покоя, не дает толкового ощущения безопасности и преодоления трудностей, наоборот, оно словно готовит к этим трудностям, намекает, что чем глубже в городок ты заезжаешь, тем ужаснее тебе будет.       Сглатывая, Эндрю приоткрывает окно, позволяя холодному воздуху просочиться внутрь и освежить его одиночество. Голос прячется где-то на задворках сознания, оставляя его одного на дороге, где еще ни одна машина не проехала, на что внимание не было обращено. Эндрю успокаивается. Его тело перестает дрожать, наполняется знакомым ему давно умиротворением, вот только кожа покрывается колючими термитами из-за холода. Окно закрывать он не рискует: ощущение, что духота в мгновение заполонит весь салон, и отсутствие воздуха сдавит горло так сильно, что Эндрю задохнется.       Он просто едет вперед, где его начинают встречать редкие домишки, а затем и цельные улицы. Почти на автомате рука тянется за навигатором, тянется к телефону, но тут же все обрывается: связи нет абсолютно. Кое-как она достает до этой местности, и той крупицы связи категорически недостаточно, дабы потянуть карту. Поэтому Эндрю сворачивает на обочину сразу, как только видит еле мигающую надпись «ОТЕЛЬ».       Первое, что бросается в глаза, когда он выходит из машины, — отсутствие кого-либо. Изначально он скидывает это все на надвигающуюся грозу, а когда заходит внутрь отеля, его начинает напрягать полное отсутствие людей. Везде пусто. Везде тишина, и только ветер завывает за дряхлыми стенами, сдирая с них оставшиеся куски краски. Время словно течет иначе. Дабы добраться до этого городка, нужно было несколько часов, однако Эндрю чувствует себя так, будто проехал всего несколько минут, застряв в неясном водовороте, и, благо, ему удалось выбраться из него. Теперь он попал в другое, немало странное место: живой городок с отсутствием людей, что не может его не задеть за живое. За что-то внутри, где сидит животный страх и начинает поскуливать от непонимания происходящего. Эндрю всегда спокоен в этих ситуациях, всегда азартен, рассматривая каждый уголок, в голове аннотируя все, дабы после записать на бумагу.       Он так и делает — достает блокнот, короткими, рваными фразами комментирует все, что творится вокруг. Он подмечает влажность красного ковра под ногами. И эта влага ощутима даже сквозь обувь, пока стены ощущаются будто бы покрытые пылью и грязью. В помещении ветрено. Все это Эндрю записывает, прислушиваясь и к окружающим его звукам. Он увлекается этим зрелищем, безумием пропитываясь и записывая все, что только ему приглянулась, покаместь голос какой-то женщины не прерывает этот поток.       Она прочищает горло — громко, привлекая внимание, и голова сразу же оборачивается в ее сторону.       Женщина полностью одета в яркий розовый костюм, никак не сочетающийся с серым, почти не освещённым помещением, улыбается ему желтыми зубами, на которых отпечатались следы такой же ярко-розовой помады. Здесь не было стойки, за которой сейчас сидит эта женщина, здесь не было и ее самой, но она появилась из ниоткуда, и Эндрю сразу подметил это в голове, подойдя ближе к стойке.       — День ясный, мусье, чегось желает ваша душенька?       Она улыбается ему. Улыбка натянутая, неискренняя, несущая в себе цель скорее напугать, нежели проявить дружелюбие. Ни одно ее слово Эндрю не понимает. Она проговаривает все столь быстро, что понятным оказывается лишь приветствие. Странное приветствие, судя по погоде на улице.       — Прошу прощения? — выгибает Эндрю бровь, и уже хочет заговорить насчет номера, как женщина его перебивает:       — Есте душенька желает комнаты, такота и скажите, грубиянье, — писклявый голос ее проникает в самый мозг, что это схоже на лед, когда резко съедаешь что-то безумно холодное, и оно проникает, ударяя в голову. Женщина ключи бросает на стойку перед собой, тем самым говоря забрать их, и Эндрю подумывает отказаться, пока мысль о том, что описание этого отеля пригодится ему для книги, не приходит. Он сразу же хватает со стойки ключи и даже не спрашивает где ему искать нужную дверь. И так все пронумеровано и просто, однако женщина глядит на него злостно, крича вслед: — Монето заплатите посте прожитой ночие!       Поздно она просыпается: Эндрю уже успевает по лестнице быстро пробежаться на второй этаж, даже не попытавшись забрать вещи со своей машины. Те явно будут вне безопасности в этом месте, где обои частично содранны со стен, кои черные да коричневые в местах, напоминающие чем-то тот старый дом, в котором однажды довелось прожить Эндрю для очередного своего проекта. Здесь не так уж и мрачно, как в том доме.       В целом мрачность будто бы не касается тела. Она идет следом, крадется, стоит за спиной, но определенно не прикасается. Нет мурашек по телу, нет холода по спине, есть только понимание того, что Эндрю здесь не один, что рядом с ним бродит кое-что, не имеющее формы, а имеющее лишь факт существования, что пробирает до костей в момент столкновения.       Что больше всего удивляет Эндрю, так это то, что проходя чуть дальше по этажу, он все так же натыкается на стойку с женщиной. Той же женщиной, что улыбается так, словно у нее защемило мышцы лица. Гримаса вызывает не более чем отвращение, желание отвернуться и не видеть этого, вот только Эндрю магнитом тянет к женщине, и на этот раз она не в розовом костюме, а в красном, с красной помадой, остатки от которой все еще имеются на зубах.       Уголки губ Эндрю неконтролируемо поднимаются, потому что под кожей играет чувство предвкушения и азарта, ведь начинается то, что он так любит: попадание в кромешный ужас, где прячется определенная тварь, поедающая смелость, людской страх, разрастаясь лианами черного холода по стенам всего здания. Эндрю не думал, что уже недалеко от безымянного поселка его вот так встретит водоворот необъяснимых событий, что заставляют его сильно теряться в собственных неописуемых чувствах. В нем царит тревога и восторг. Безумная погоня за всеми пугающими моментами, и животный страх, закопанный в глубинах его бытия, который умоляет вернуться в безопасное место.       Эндрю не будет возвращаться в безопасное место: он сделает опасное таковым, лишь бы не возвращаться к стартовой точке, теряя прогресс.       Поправив пальто, он подходит к женщине да прячет руки в карман.       — Не подскажите, где безымянный поселок? — спрашивает он слегка ухмыляясь, глядя в глаза самой бездны. Глаза без души, без жизни и искр. Блеклость словами вырисовывается у Эндрю в голове, предложениями формулируется в единую картину, а затем создаются абзацы, заставляющие его чувствовать внутреннюю наполненность восторженностью и предвкушением.       Женщина не отвечает.       Сидит, как фигура неподвижная, да моргает, продолжая все так же улыбаться будто бы пытаясь разорвать собственные уголки губ.       Эндрю это раздражает.       — Женщина? Не подскажите…       — Грубиянье, езжаете за заправку да будет вам грод на межевею.       — Это так поселок называется?       Молчит в ответ. Улыбается, а затем ужасно низким тоном говорит:       — Нет.       Эндрю осматривается по сторонам, думает, спрашивает:       — А где комната… — смотрит на ключ, где написаны цифры, но не в привычном для него понимании. Это вроде все те же цифры, складывающиеся в числа, однако он не может понять, что это за цифры. Он просто показывает их женщине, и та одними глазами смотрит в какую-то сторону. Повернув голову туда же, там оказывается дверь с этими же цифрами, повернув голову обратно, дабы напоследок взглянуть в глаза женщины этой жуткой — ее не оказывается. Ее и стойки больше нет, словно ничего здесь никогда и не должно было быть.       Остается только следовать по коридорам, да сверять каждую цифру на двери с цифрой на ключах. Ему так и не удается понять принцип нумерации, он не помнит сколько этажей у этого здания, помнится ему лишь, что немного. Может, три-четыре, однако он, несмотря на свою не столь потрясающую физическую подготовку, поднимается уже явно на этаж пятый, если не шестой.       Дышать становится тяжелее, а нужная комната так и не находится, тогда Эндрю решает выглянуть в окно, и на его удивление он находится на первом этаже, что становится ясно, ибо виднеется машина.       Его это начинает выводить из себя. Комнаты не найти, не найти и путь, по которому он пришел к этой точке. Ясно только одно, что единственный выход — окно. Эндрю долго не думает, он уже тянется к ручке деревянной рамы. Не успевает потянуть на себя, как прямо около его лица образуется сморщенное да страшно улыбчивое лицо старушки. Оно столь близко, что Эндрю замирает. Сердце его перестает биться, а затем стучит быстрее и быстрее, когда губы старушки медленно шевелятся, растягиваются, проговаривая какие-то слова, которые пробираются в самые кости ядом, разъедая их.       — Выход вон там, — говорит она самыми губами, а глаза ее упрямо глядят только на Эндрю, который пытается не дышать, не подавать признаков жизни, потому что за каждым словом женщины этой следует невообразимо ужасный запах изо рта, после чего хочется вырвать собственный нос, дабы не ощущать этот запах гнилого мяса.       Эндрю делает шаг назад. Он понятия не имеет, где «вон там», ведь старушка смотрит на него так пристально, что становится невозможно дышать. На этот раз костюм ее меняется на лимонный желтый цвет, что выедает глаза в серости этого помещения. Все также улыбаясь, старушка разворачивается и идет по скрипучему полу вдоль стены, а Эндрю следует за ней, придерживаясь расстояния.       Задумывается о том, почему с ним это происходит, почему заправки циклично повторялись, почему когда он спросил как из них выбраться — он из них выбрался, почему в отеле бесконечные коридоры и этажи, всегда выводящие на одно и то же место, которое кажется совершенно иным. И только тогда, когда он захотел найти выход — ему его предоставляют. В этом нет смысла. В этом нет стержня. Ему нужен этот стержень, дабы ухватиться за него и понять какое-то общее звено, что скрепляет эти события одного городка. Это словно мнимая подготовка к тому, что будет творится дальше, — и это Эндрю ждет больше всего.       Вся дорога к этому городку прошла как в тумане, и из тумана удалось выбраться только тогда, когда на второй раз та же заправка показалась на горизонте. Эндрю не понимает, где все люди, и почему все это с ним происходит. Каким образом это все происходит. Ему нужно это для книги, он маниакально роется в собственных воспоминаниях, чтобы найти хоть что-то, что отдалено намекнет ему, о смысле всего этого.       Но смысла будто бы и не было.       Место, где ты просто исчезаешь. Место, где ты путаешься да встреваешь в цикле, из которого тяжело найти выход, а если и пытаешься его отыскать, то нужно проявить бесчеловечное чувство безумия, забыть, что такое страх, что такое боязнь смерти. Эндрю не боится всего этого. Он не боится смерти, однако страх, сковывающий конечности, всегда присутствует в его теле, и всегда он ему противится, идя сквозь фантомные кандалы вперед. Так он идет за этой старушкой.       Она выводит его по самые двери, выводящие на улицу, и когда Эндрю толкает дверь, он оказывается совершенно не на свежем воздухе, а в помещении.       Помещении, смутно да кое-как напоминающее ему какой-то номер, и, как оказывается, это его комната. Та, которую он так отчаянно искал по всему отелю. Посреди комнаты этой остановившись, Эндрю задумывается: этот город служил когда-то основной точкой жительства работников полей. Он находится недалеко от точек работы, вот только добираться до них было не только тяжело, но и затратно как по времени так и по лошадям. Принято было решение большую часть населения переселить в безымянный поселок, а город Поличье так и остался где-то на окраине штата, который заканчивается полями да лесами. Городок этот от цивилизации отделен. Проехать надо немало убогих дорог, чтобы добраться сюда. Эндрю удалось. Он сделал это и попал в какое-то совершенно неинтересное место. Его раздражает то, что здесь все повторяется.       Цикличность — то, что ему ненавистно, ведь это неинтересно. Он уже знает, что будет его ждать, он уже знает, какая именно картина его встретит, и это не впечатляет. Это нагоняет скуку и именно это для книги ему совсем не подходит. Это не то, чем бы он хотел напугать читателя или навести обман заблуждения. Вкинуть бессмысленное стечение обстоятельств, в которые попадает персонаж, дабы в итоге оставить это просто бессмысленными сценами, которые несут в себе цель просто вызвать непонимание у читателей.       Комната выглядит тесно и дряхло: стены серые, словно сдирали с них обои, а новые не поклеили. Лампочка грушей голой висит под потолком и явно не работает. По всему периметру нет ни одного выключателя, нет ни одного окна, но в помещении все равно светло; угнетение имеется, правда оно не пролезает под кожу тараканами, оно не касается поверхности — только в воздухе где-то еле витает, и Эндрю на него внимание вовсе не обращает, поэтому просто в блокнот записывает краткие заметки, описывая комнатушку эту, в дальнейшем это окажется нужной ему информацией для книги.       Ключи где-то теряются. Все время они были в руках да в одно мгновение испарились. Эндрю плевать на это хочет, ему становится скучно находиться в сыром сером пространстве через минуту после завершения записывания каких-то моментов. В итоге, разворачиваясь, он открывает дверь с мыслью о том, что было бы неплохо оказаться сразу на улице, стоит ему только толкнуть дверь, как он тут же оказывается там, где желал оказаться, — на улице. На свежем воздухе, где машина его стоит да пылью припадает, что очень странно. Сама машина выглядит нетронутой, но вот что-то не дает покоя. Словно она простояла достаточно долго на улице, теперь имея немного иной вид — более блеклый. Унылый.       — Я не вижу смысла в этом всем абсолютно никакого, — молвит Эндрю, а рядом с ним образуется то, что держит его в реальности, не давая окончательно сойти с ума — голос.       — Ты ведь любишь в книгах оставлять бессмысленные сцены, проверяя читателей на прочность — кто прочел скучную лекцию, тот до золотой практики добрался. Заправка и отель — вот твоя лекция, практика начинается с Безымянного.       — Я не пишу бессмысленные сцены, — опровергает Эндрю, и чувствует на себе взгляд в стиле «ты уверен?».       — Пишешь. В большинстве ты пишешь бессмысленные сцены, а затем наблюдаешь за тем, как читатели старательно пытаются найти скрытый смысл. Тебя это забавляет. А теперь кто-то забавляется, глядя на тебя.       — Ненавижу тропы «все оказалось книгой или сном», — морщит нос Эндрю недовольно, а голос только издает смешок, явно издеваясь над ним. Не может быть все происходящее его сном или книгой. От малой вероятности того, что это действительно может быть так, он мысленно фыркает, а затем отмахивается от подобного. — Это все реально, просто скучно и бессмысленно. — Осматривается по сторонам, видит ту же заправку, которая явилась здесь вообще из другого места, ибо до этого напротив отеля ничего не было, а сейчас — заправка.       — Обычно люди боятся, когда их настигает чертовщина.       — Страх потому и создали, чтобы люди не прикасались к чертовщине. В давние века все наоборот бежали к смерти, ведь тогда это было сродни благословению высших сил, времена поменялись и теперь эти «высшие силы» нагнетают страх, — глядя на заправку заговорчески проговаривает Эндрю, довольствуясь эдакими строчками, которые стоит записать да применить когда-то в книге.       — И ты все равно плескаешься в нем, — словно укоряет его голос двойника рядом находящегося.       — Шаблон, по которому привыкли жить люди, мне неинтересен. Мне интересно попадать в подобные места да теряться в забвении тревожного существования, принимая ту реальность, которую люди не привыкли считать как что-то действительно реальное.       — Ты просто безумец.       — Ни сколько.       — Будь ты нормальным, не разговаривал бы со мной, — слышится хмыканье, на которое Эндрю сразу обращает внимание и тут же поворачивается в ту сторону, где всегда было ощутимо присутствие того.       Вот только никого рядом не было.       В одно мгновение одиночество начинает столь остро ощущаться, что Эндрю желанно раствориться в непрерывных циклах этого бытия, только себе он этого не позволяет. Двигается дальше, у себя же спрашивая, где же искать выход из этого города, где искать дорогу, ведущую на безымянный поселок. И кто-то, словно услышав вновь его желание покинуть это место, позволяет выехать за границы Поличья, где дорога обрывается на повороте в лес, и дальше нет ни единой души.