Ликовое межевея

      Голова неимоверное раскалывается, и это первое, что Эндрю ощущает прежде, чем к нему возвращается способность осознания, когда разум возвращается на место, и тело начинает осознанно функционировать.       Все это время Эндрю был как во сне, потерявшись в забвении чего-то темного и холодного. Последнее, что он помнит, так это то, что видел пса, а затем со спины возник непереносимый холод. Он словно до сих пор рядом. Эндрю не хочет открывать глаза, не хочет видеть очередного живого мертвеца из этого поселка. Он лишь блаженно улыбается, понимая, что пребывает в некой агонии, что он ближе к границы смерти, что он ближе к тому, чтобы окончательно сойти с ума, если сейчас откроет глаза и встретиться взглядами со старшиной.       Он наверняка будет недоволен.       Он наверняка будет желать убить его за то, что он натворил.       Однако на грудь ложится чья-то голова, и в сию же секунду Эндрю чувствует острую боль в руках. Эта боль похожа на ту, когда Нил прокусил ему предплечье, — в этот раз она ощутима на обеих руках.       В тяжести чей-то головы на груди Эндрю узнает Нила, а потому и открывает глаза — медленно, чтобы не было риска столкнуться с вдруг возникшим мертвым перед лицом, благо, его догадки верны, и дыхание его слушает Нил, а никто иной.       Нил, почувствовав, как дыхание Эндрю учащается, поднимает голову, дабы не отяжелять состояние его.       — Не смотри на меня так, — недовольно бурчит Эндрю, а слова даются ему нелегко. Он чувствует горечь то ли в горле, то ли в груди от того, что Нил снова смотрит на него с этим ядовитым чувством вины, а затем слушается, смывая его с лица и надевая присущую себе пустоту, смешанную с недовольством, — становится легче дышать, ибо Эндрю видит кое-что знакомое и привычное для себя.       — Ты внезапно пропал, — говорит Нил тихо, а в его взгляде Эндрю прослеживает нотки вины. Нил пытается не смотреть на то, что сотворил собственными клыками. — А потом я нашел тебя лежащего у стены. Извини, мне пришлось выпить немного твоей крови, чтобы донести тебя сюда. У меня все силы ушли на то, чтобы создать цикличность.       — Ты цел? — спрашивает резко Эндрю, и это явно не то, что Нил ожидал. Это вводит его в ступор, поэтому приходиться спросить снова: — С тобой ничего не случалось?       — А должно было что-то случиться? — голос наливается непониманием, теряющимся в тишине этой комнаты, где слышится только глубокое дыхание Эндрю, который понимает — ему нельзя молчать. Нельзя скрывать то, что так ценно прячется в его молчании.       Он садится в кровати. Заглядывает в глаза Нила, видя там слишком много вопросов, на которые ответы имеются только у него. Это странное ощущение сдавленного горла так сильно дурманит его, сводит с ума, что, несмотря на нестерпимую боль в руках, он кое-как сжимает тяжелое слегка пыльное одеяло, и Нил воспринимает это за тихий намек откинуть его, освобождая Эндрю.       Тот только молча встает с кровати, движется в сторону стула, где висит пальто, и, обыскав карманы, Эндрю достает то, что изначально скрыл от Нила — дневник его матери.       Нил глазами следит за ним. Не за дневником в его руках, а за ним. За тем, не делает ли Эндрю резких движений. Нет ли шанса того, что острая боль резко его захлестнет.       Нил наблюдает за состоянием Эндрю, и почему-то это кажется таким странным. Эндрю не может поверить в то, как на него смотрят — с заботой. На него никогда никто не смотрел так, как смотрит на него сейчас Нил. Эндрю никогда в подобных страшных и мрачных местах не ощущал нечто такое. Нечто теплое. Внутри все сводит, слишком это приятно до такой степени, что оказывается почти мерзким. Слабым. Эндрю чувствует себя под взглядом Нила так, словно проснулся в поту после обеденного сна, полностью потерявшись в пространстве.       Он возвращается к кровати, которая слегка прогибается под его весом, а затем открывает первую страницу дневника, демонстрируя Нилу всю правду о его матери.       Однако Нил так и не смотрит на дневник в его руках, он смотрит только в глаза, нет ли в них капель боли, нет ли в них чего-то, что могло вызвать у него волнение, и Эндрю, поймав случайно этот взгляд, застывает.       Он не понимает, почему Нил на него так смотрит, почему он просто не может посмотреть на него, как смотрел в первую их встречу, с которой времени прошло всего ничего.       — Сосредоточься, — твердит ему Эндрю, пытаясь отвернуться от этого взгляда, но от него никуда не деться, ибо он уже въелся в кожу. — В этом дневнике наверняка есть все, что мы ищем.       — Я надеюсь, там написано, где можно отыскать мое сердце.       Почему-то эта фраза заставляет сердце Эндрю пропустить удар. Он тяжело сглатывает, понимая, что именно прячется за этой фразой.       Надеюсь там написано, как мне умереть.       Нил даже не обращает внимания, что дневник писала его мать.       Вместе они читают страницу за страницей, и большую часть читает именно Нил, прекрасно понимая все написанное. Эндрю не может промолчать, он сразу же спрашивает, как Нил относится к тому, что за всем этим наверняка стоит его мать, а тот отвечает — ему плевать, ибо он ничего не помнит.       Он не помнит кем был до того, как стал вампиром, он не помнит, как жил, что любил, какие у них с семьей были отношения. Нилу плевать, ведь для него все те люди — просто имена. Он ничего не чувствует, когда понимает, что в руках то, что когда-то держала его мать. Нил не чувствует с ней даже душевного родства; просто читает то, что она когда-то писала чернилами, оставляя какую-то часть его истории на бумаге. Здесь не написано, кем Нил был до своего бессмертия, однако здесь написана история поселка, в которой рассказывается все с самого начала, дабы объяснить случившееся.

В 18…

Нил пытается прочесть цифры, однако последние две стертые, и их невозможно разобрать; морщится из-за этого, продолжая.

Люди устали тратитие много часов на то, дабы добраться до полей и работатие с утра до ночи, при этом теряя частие своего и так мизерного дохода из-за долгой дороги. Мой муж, Натан Веснински, принял решение для всех своих работников построитие поселок посреди полей, дабы дорога до работы не занимала много времени. Он любил лица. Натан ужасный, страшный человек. Я хочу сбежатие от него, однако наши с ним дети, Ромеро и Лола, не хотят подобного. Они подражают ему. Натан ненормальный. Он вырезает лика слугам просто потому, что они сделали свою работу плохо из-за недуга. Хочется сбежать.Натан грозится вырезать и мое лико.

18…

Снова стертые цифры.

Он урезает зарплаты людям. Те негодуют. Умирают из-за недуга и голода, ибо есть нечего. Натан не позволяет братие то, что добывается на его полях. Многие умирают. Нельзя разжигатие огонь из-за полей рядом, дабы спалить трупы, поэтому их закапывают в ямы между веями, предварительно на закапывание всегда приходит Натан и с усладой вырезает лико мертвого. Слишком много лик. Слишком.

Он грозится вырезатие лико Натаниэлю. Младшему сыну.

Я ненавижу то, что Ромеро и Лола подражают Натану. Я проклинаю их каждый день, несмотря на то, что они мои дети. Они похожи внешностью на меня. У них мои черты лика, но всем остальным они — кровие Натана. В отличие от Натаниэля, чья внешностие полностью идентична Натану, однако кровие у него моя.

Я ненавижу Натана за то, что он относится к нему хуже. Я ненавижу себя за свою слабостие, имея силы.

Я чувствую, что я в кандалах. Натан держит меня здесие не просто так. Я не его жена. Я его ружье. Он взял в меня в жены, зная, что я ведьма.

18…

Натан полностью отменяет зарплаты. Ничего не выдает людям. Они погибают один за другим, начиная врываться в наше поместье и пытаться сбежать из поселка. Только старшина повинуется. Натан ненавидит всех и каждого за то, что они пытаются сбежатие. Он пытается разодратие себе лико за то, что понимает, что его земля не будет вечно принадлежатие ему. Что его люди, его рабы, рано или поздно до единого все умрут. Его это так злит. Он душит меня, заставляет делать то, что я давно в себе закопала — заняться темной магией. Он хочет слишком много. Он хочет сделать так, чтобы земля всегда принадлежала ему, чтобы никто не смог покинуть этот поселок, и чтобы все оставшиеся рабы здесь продолжали ими быть, повинуясь.

Натан заставляет меня это сделать.

…

…

Я пишу эти строчки с надеждой, что когда-нибудие они найдутся. Я желаю, чтобы именно к Натаниэлю они попали.

Я прошу прощение перед тобой.

Чтобы земля всегда принадлежала кому-то веками, должен бытие кто-то бессмертный в роду. Чтобы это был самый последний наследник. Дабы провести обряд бессмертия мне потребовался ты. Никто иной, только ты. Мне пришлось вырватие твое сердце собственными руками и закопатие в межевею. Я попросила, чтобы Натан исполнил мое последнее желание и сделал для тебя особенную межевею. Тот ангел, обнимающий твое сердце — я. Бессмертие будет болезненным. Я знаю, что нарекаю тебя на муки. Поэтому, найдя эти записи, ты осведомлен в том, где находится твое сердце. Заставие его перестатие биться.

Однако это не одно проклятие, которое Натан заставил меня наложитие.

В этот раз я — то самое звено, которое нужно убитие для того, чтобы проклятие исчезало. Обряд будет проходить сегодня в подвале. Под библиотекой. Вся семья должна отдатие жизнь за то, чтобы поселок жил вечно, а рабы поддерживали эту вечностие и никому не давали ее в случае чего оборвать.

Натан вырезал лика детям, а затем попытался себе. У него не вышло. Я забрала их лика и повесила на липовые межевеи. Они нужны для того, чтобы напомнитие тебе о том, что мы когда-то были твоей семье.

Я возвращаюсь в подвал.

Кладу около себя кол, потому что иного выхода нет. Я не могу вернутие все обратно, ведие до этого дала клятву на крови, и не могу противиться законам Натана. Я просто лягу на стол, и буду ждать, когда ты, мой милый мальчик, вонзишь кол мне в сердце и наконец этот поселок потеряет свою вечностие.

Но чтобы ты сам мог обрести свой покой, тебе нужно отыскатие сердце.

Прости, что сотворила с тобой это.

Однажды мы встретимся на том свете.

      — Ты что-то чувствуешь? — осторожно спрашивает Эндрю, глядя на Нила, после того, как тот перестает читать вслух. Нил поднимает взгляд на него, хмурится слегка, а затем отрицательно мотает головой, пока брови все еще сведены к переносице.       — Я чувствую только злость из-за того, что все это время был около собственного сердца и не нашел его, просто потому что не откопал в межевеи.       — Я… — начинает Эндрю, а в горле все слова застревают. Это настолько сильно душит, что он не сразу находит в себе силы, чтобы вдохнуть воздух. — Когда мы были в библиотеке, я случайно нажал на какой-то камень и спустился вниз по тайному проходу. Там тела всей твоей семьи. И матери. Рядом с ней действительно лежал кол.       — Они не моя семья, — резко говорит Нил. — Они просто трупы. Одного из которых мы должны довести до конечной смерти, — Нил приближается близко. Это опасно близко, потому что Эндрю дышит прямо ему в щеку. Хочется отодвинуться, не быть так близко друг к другу, однако это чувство несравнимо ни с каким. Эндрю запоминает его, впечатывает в память, дабы оно осталось там надолго, дабы в дальнейшем использовать в книгах.       — Мы сделаем это? — тихо спрашивает Эндрю, и Нил на секунду мнется.       — Ты сделаешие это, потому что сначала мы найдем мое сердце.       Эндрю слышит не это.       Эндрю слышит:       Потому что сначала я умру.       — Хорошо, — окончательно говорит он, закрывая дневник Мэри. Он откладывает его в сторону. — Значит, сначала мы откапываем твое сердце, а затем я иду вставлять кол в ее сердце.       — Именно так. Ты уже знаешь, где найти вход туда. Сможешь выбраться из поселка. Ты уже знаешь всю его историю. Знаешь все детали. Ты добился своего.       Но он все еще не знает названия этого места.       — Ты прав, — единственное, что говорит Эндрю прежде, чем встать с кровати. Натягивать пальто тяжело. И явно не из-за ран на предплечьях.       Нил вновь одаривает его своим виновным взглядом, глядя на руки, а затем они в тишине выходят из дома. Эндрю оставляет в нем все до единого, даже блокнот с ручкой, даже собственные эмоции, потому что, будь они вместе с ним, вместо пустоты, он бы не смог выдержать. Его лицо дрогнуло бы, и маска сломалась.       Впервые с ним подобное, когда он не может сдержать рвущиеся наружу эмоции. Впервые их слишком много, впервые они вызваны из-за кого-то определенного.       Нил идет впереди, и в его теле читается это ярое желание достичь желаемого. Это как наконец укусить запретный плод. Добраться до Олимпа, или что больше — понять, что твоя мечта вот-вот окажется в твоих руках. У Эндрю в голове не может до сих пор уложиться желание Нила о смерти. Он желает ее настолько искренне, что не может немного сбавить шаг.       Или его шаг обычный, просто это Эндрю старается оттянуть время.       Действительно старается, потому что почему-то ему не хочется видеть смерть Нила.       Ранее он бы улыбнулся, сказав, что не прочь посмотреть на то, как кто-то умирает. Для него это ценный опыт для описаний в книге. Однако сейчас он даже не думает о ней, он думает о том, каково будет Нилу.       Для него смерть — это благословение, потому что Нил уже попробовал кровь и существование без нее превратится в адскую агонию, и смерть это действительно то, что сделает его счастливым.       Эндрю рассыпается на частицы.       Как в тумане. Они доходят до кладбища слишком быстро, не так, как ему хотелось — медленно, дабы не успеть, дабы сердце успело испариться с того места, к которому быстрым шагом двигается Нил. Эндрю же остается стоять у входа, у самой первой могилы, лишь бы не идти дальше, лишь бы не смотреть на то, как Нил садится на колени перед своей могилой, начиная раскапывать ее руками, пытаясь добраться до собственного бьющегося сердца.       Нил так старательно разгребает землю, так старательно докапывается до небольшого мешка, где бьется его сердце, совершенно не замечая кое-чего.       Совершенно не замечая гребаного щенка. Того самого пса.       Его появление всегда заканчивается чем-то недобрым.       — Нил…       — Подожди, я почти закончил, я чувствую, как оно бьется…       — Нил, послушай, — пытается Эндрю, однако Нил его не слышит. Просит немного времени, просит минутного спокойствия, ибо он почти раскопал свое сердце.       Однако.       — Нил!       Темнота захлестывает также резко, как тогда, когда кто-то появился сзади. В это мгновение Эндрю удается только увидеть перед лицом своим чужое — разорванное, полностью сгнившее лицо старшины, который натягивал улыбку по самые уши. Это последнее, что он видел перед тем, как темнота захлестнула его, полностью опустила в свой омут и беспощадно поглотила. Эндрю старается выбраться из нее, но у него ничего не получается, и в конечно итоге тело его обмякает, приходит в полное ослабление, будто бы жизненные силы его покидают. Будто бы это действительно был его конец.       И где-то на задворках разума слышится голос Нила.       Эндрю не теряет сознания, он все понимает, просто находится снова на этой границе — на тонком льду, где его поджидает смерть Он карабкается, он бьется в темноте этой, однако она сильнее его поглощает, когда в конечном итоге слабость не берет над ним верх и глаза закрываются, а последнее, что слышится в его голове — голос Нила.       Эндрю!       Холодно.       Темно.       И снова холодно       А теперь тепло.       Словно кто-то вскрыл его раны, и кровь, что льется с них, обвивает тело и нагревает его своими следами.       Громко.       Будто ведется какая-то драка, будто бы кто-то пытается его оттянуть от кого-то другого. Он чувствует, как его волочат по холодным камням где-то под землей, он чувствует все происходящее вокруг, но не может открыть глаз.       Его лицо утыкается в чью-то грудь.       Они оба попали в это место из-за собственной неосторожности. За ними пришли. Их закрыли здесь, оставив умирать. Они сами должны себя убить.       Агония.       Она не принадлежит ему.       Она принадлежит кому-то, кто осторожно прижимает его к себе, пытаясь вернуть в сознание.       Эндрю пытается пошевелиться, потому что где-то в глубине души понимает, кто это. И в глубине души он действительно хочет прижаться к нему. Почему-то это невыносимо желанно сделать. Жизненно необходимо. Будто, если он не сделает этого, завтрашнего дня не настанет. Он умрет.       В сознании без возможности открыть глаза — существование оказывается нестерпимым.       А может глаза уже открыты, просто везде темнота? Даже если так, Эндрю даже в темноте увидел бы его глаза.              — Эндрю, прости, что не обратил на твои слова внимания.       Голос Нила — то, что пробуждает его. Глаза все еще невозможно открыть, однако рот уже двигается. Эндрю удается выдавить из себя пару слов.       — Тебе не идет чувство вины.       Тишина. Почти мертвая. Холодная.       И тихий смешок.       — Я рад, что ты хотя бы жив, — усталым голосом говорит Нил, аккуратно поглаживая Эндрю по голове, будто бы от этого он быстрее придет в себя.       — Странно, обычно мне желают смерти, — наконец-то приоткрывает он глаза и пытается подняться, хотя бы сесть вертикально, а то лежать на руках Нила оказывается чем-то сродни расслабляющим. Это не дает ему сосредоточиться и взять все оставшиеся силы в кулак, приводя себя в порядок. Эндрю немного отталкивается от Нила, создает между ними небольшую дистанцию, а потом сам же ее и сокращает, кладя голову тому на плечо, потому что ему тяжело. Его голова кружится и, кажется, кровоточит. — Что произошло?       Нил немного подбородком упирается о голову Эндрю, начиная поглаживать его по рукам, и с удивлением Эндрю замечает, что они из-за слабости вовсе не функционируют. Он пытается их поднять, но его максимум это сложить их у себя на животе.       В холодной сырой комнате, сидя на таком же холодном полу, единственным теплым звеном оказывается мертвый Нил. Он ведь уже мертвый, не так ли? Без сердца, бьющегося в груди, стуки которого можно было бы услышать, будь оно на месте. На секунду Эндрю чувствует, как внутри все разрывается, потому что Нил не дышит, не слышно его биения сердца, пока в голову не возвращается воспоминание, что Нил в целом не дышит и сердца не имеет.       — Старшина схватил тебя сзади, — слова даются Нилу тяжелу. Эндрю слышит как ужасно дрожит его голос, — он… сломал тебе шею. Я смотрел на то, как ты умираешие, — шепчет, а виски Эндрю пульсируют все сильнее, как вдруг в шее стреляет неимоверная боль. — Мне пришлось отдатие последние силы, чтобы образоватие цикл и суметие тебя спасти от него. Я создавал циклы неимоверное количество раз, и каждый этот раз я видел, как он ломал тебе шею. И только на издыхании я смог тебя спасти, однако он все же успел тебя задеть. Я… Мне больно говорить, прости, — глаза Нила теплые, они голубые — такое Эндрю видит впервые, он впервые видит, что глаза человека могут быть стеклянные, полные боли, но без единой слезы. Он впервые видит такие виноватые глаза.       — Спасибо, — хрипло проговаривает Эндрю, — но тебе бы стоило оставить меня умирать.       Нил ладонью закрывает ему рот.       — Чтоб я больше такого не слышал.       Эндрю пытается убрать его руку со своего рта, ибо та ощущается грязно, особенно если вспомнить, что Нил руками копался в земле.       — Не прикасайся к моему лицу своими грязными культяпками, — шипит на него Эндрю, когда Нил все же отпускает его. Находятся силы, чтобы встать на ноги полностью и осмотреться, только вот в темноте сделать это тяжело. Очертания чего-то Эндрю понимает, а вот полную картину увидеть не в силах. — Где мы?       — Около библиотеки. Кабинет какой-то. Я специально сбежал сюда, дабы у нас была возможностие добраться в тот подвал, о котором ты говорил. У меня не хватило сил добежать до… — он замолкает, проглатывает слова, и Эндрю осознает, что ему тяжело говорить, поэтому на трясущихся ногах обратно садится к нему.       Протягивает дрожащие руки, которыми осторожно касается Нила, а затем двигается все ближе, пока в один момент не говорит:       — Укуси меня. В шею. И выпей столько, чтобы чувствовать себя хорошо.       — Эндрю, — почти неслышно выплевывает Нил, стараясь остановить того, но Эндрю уже оттягивает ворот кофты, оголяя шею, и Нил сквозь темноту смотрит на голый участок кожи, не в силах сдержать собственное до ужаса разрушительное желание укусить.       — Сделай это, — уверенность в тоне заставляет Нила замолчать. Он, кажись, сглатывает, и Эндрю сильнее приоткрывает свою шею, оттягивает кофту до предела, позволяя холоду проникать под кожу, позволяя Нилу пронзительно всматриваться в то место, в которое стоит вонзить клыки. Его глаза почти сверкают в темноте. Эндрю ощущает этот голод, животный голод, который Нил всеми силами старается утихомирить.       Он приближается. Губы его оказываются в нескольких сантиметрах от кожи Эндрю, и сначала Нил ее целует. Оставляет легкий поцелуй, словно подготавливая кожу к укусу, и по спине бегут мурашки. Эндрю неожиданно для самого себя слегка выгибается в спине, неосознанно хватаясь за одежды Нила. Все еще кровавые. Все еще напоминающее о прошлом и отсутствии сердца. Эндрю зажмуривается. Он готов почувствовать самый болезненный укус в своей жизни, он готов отдать свою кровь, лишь бы у Нила были силы, лишь бы он мог ходить.       Поцелуй за поцелуем, и Эндрю начинает дрожать. Раздражение давит на горло, потому что это слишком нежно. Слишком раздражающее. Думается ему, что Нилу не хватает сил для укуса, и почти норовит об этом заикнуться, как вдруг тот резко оголяет клыки и также резко вонзается в плоть, чего Эндрю уж совсем не ожидал. Он напряжен до максимальной натянутости, он — струна, которая вот-вот порвется, если Нил вонзит свои клыки поглубже.       И он вонзает.       А Эндрю обмякает, просто сжимая одежды Нила, пытаясь как-нибудь уменьшить боль. Резкая волна остроты проходится по всему телу, как летящая стрела или раскат грома, однако это не больно, как он ожидал до этого.       Это блаженство.       Укус в шею не сравнить укус в руку, потому что это ощущается хорошо.       Тело начинает расслабляться, когда струйка крови хлынет по коже, когда Нил для удобства обвивает его руками, а после прижимает к себе, и Эндрю чувствует его тело. Оно крепнет. Оно становится сильнее, отчего улыбка на лице появляется не по его воле. А Нил уже желает отпустить его, клыки уже хотят покинуть тело Эндрю, — он не дает этому произойти. Аккуратно пальцами накрывает затылок Нила, сжимает его локоны и тянет на себя, говоря тем самым, чтобы он продолжал, чтобы не останавливался, потому что Эндрю понимает, что тому понадобится немало силы.       Он не теряет сознания, просто теряется в забвении, в собственных чувствах, забывая где он, кто он, и что вокруг находится, пока в библиотеке не слышится шум. Создается впечатление, что кто-то перекидывает стеллаж за стеллажом, и Нилу приходиться сделать последнее — прижать Эндрю к себе сильнее, дабы остановить поток крови, дабы облизать рану и не дать Эндрю потерять сознание. Взгляд у него, как будто бы он теряется в тумане, поэтому Нилу приходится легонько похлопать Эндрю по щекам, дабы привести в чувство, а тот глядит на струйку крови, что идет из уголка рта, и улыбается.       — Ты в порядке? — спрашивает у него Нил.       — Если я жив, я уже в трауре.       — По-моему это моя задача иметие пристрастие к смерти.       — Оу, — устало ухмыляется Эндрю, — я думал, что ты превращаешься в драматичную принцессу, когда кусаешь меня и жалеешь об этом.       — Меньше говорим, больше делаем.       — Хорошо тебе языком молоть, не тебе же вампир шею облизал и прокусил, — щурится Эндрю, и все еще держась за Нила саркастично плюется словами ему в лицо.       — Могу и рот облизатие и прокуситие, если не заткнешься, — неожиданно на него шипит Нил, когда в библиотеке снова что-то громыхает. — Ты слишком громкий, он нас услышит.       — С каких пор ты таким языкастым стал? — не успевает он вымолвить это, как Нил резко заставляет его замолчать, резко целуя в губы. Это острое прикосновение, не похожее на поцелуй, в сию же секунду становится чем-то большим. Нил не просто пытается заставить Эндрю молчать, он извиняется перед ним, он делает то, чего явно не ожидал сделать. Действие, словно на инстинкте подхвачено, вырывается из него, и он творит то, что творит — целует Эндрю, углубляя поцелуй, и на его собственное удивление, Эндрю его не отталкивает. Это спонтанное, резкое действие, ничем не обособленное, кажется лучшим решением, которое Нил только мог принять в своем никчемном существовании. Оно появилось из ниоткуда, оно появилось тогда, когда губы Эндрю после укуса начали активно двигаться, когда он выговаривал слова, и это было единственным, на что был устремлен взгляд Нила.       На губы.       Каким бы это решение не было — спонтанным, ненужным, горьким, Нил о нем не жалеет. Он не жалеет, потому что Эндрю также зарывается пальцами в его волосы, он охотно отвечает на поцелуй, будто бы это прощание, будто бы Эндрю готов прямо сейчас отпустить Нила в иной мир. Эндрю отвечает на поцелуй так, словно они прожили не одну жизнь вместе, как будто бы все, что было между ними — не несколько мгновений, а несколько вселенных. Чувства, всегда на дне тонущие, вознеслись на небеса и впервые Эндрю не хочет кого-то отпускать, впервые он чувствует к кому-то такую животную привязанность, которая появилась словно из ниоткуда, за такой короткий отрезок времени. Однако это не отменяет того факта, что она появилась. Что у него возникли эти чувства, пускай поверхностные, еле ощутимые, пускай глубокие, еле видные, но целуя Нила, они ощущаются разгоряченными ранами на спине, они уже ощущаются. Эти чувства.       Пускай никому не понятные, пускай короткие, но их. Пускай безумные, возможно бездумные, но это единственное, что держит Эндрю в здравом уме, не дает ему окончательно сойти с ума, а понимание того, что рано или поздно сердце Нила будет остановлено, выбивает весь воздух из груди. Доводит до сумасшествия.       Они отстраняются, и только Эндрю громко дышит, дабы осознать, что произошло.       — Я держу свое слово, — вдруг нарушает тишину Нил, и даже в библиотеки больше ничего не громыхает. Он упирается лбом о лоб Эндрю, заглядывая тому в глаза, — я попытаюсь создать вокруг него цикличность, а ты за ее пределами прошмыгнешь в подвал и всадишь кол в ее сердце. Если считать так, то старшина умрет, мы спокойно сможем покинуть поместье. Я всего-то инструмент, который поддерживает контракт земли на крови рода. Все, что здесь существует, исчезнет, если исчезнут они.       — Ты не исчезнешь? — кое-как спрашивает Эндрю, вот только Нил ничего не отвечает.       Он встает на ноги, протягивает Эндрю руку, помогая ему подняться, приоткрывает двери из кабинета, и впервые свет просачивается во внутрь. Лунное свечение кажется более ярким чем обычно, оно кажется таким ослепляющим и силуэт Нила, обрамленный им — невероятный. Эндрю замирает, всматриваясь в эту картину, а Нил, напоследок взглянув на него, кивает, давая понять, что все его слова сейчас приходят в действие.       В какой-то момент он исчезает, и спокойствие моментально испаряется из тела Эндрю, которое охватывает адреналин, притупляющий боль в шее и конечностях. Эндрю понимает: нельзя стоять, иначе все провалится. Им нужно избавить поселок от проклятия вечности, дабы наконец Эндрю смог вернуться домой, дабы он смог написать свою книгу, а затем…       А затем перестать писать.       Потому что он больше не сможет находиться в подобных местах, мраком пропитанных.       Он сразу захочет умереть.       Он увидит в этом шанс для собственной смерти и прыгнет к ней в объятия, дабы встретиться с Нилом.       Потому что Нил сегодня тоже умрет.       Он промолчал, потому что не хотел нагнетать Эндрю.       Только вот Эндрю не глупый.       Прочел все во взгляде. В действиях.       Нил хочет помочь Эндрю выбраться из этого поселка.       Однако Нил не хочет делать это вместе, потому что понимает, что проклятие не даст ему этого сделать. Не даст покинуть землю эту, как бы ему ни хотелось этого сделать. Его существование будет полное агонии, потому ему легче всего умереть. Нил хочет спасти и себя, и Эндрю.       У них разные тропы спасения.       И сначала Эндрю должен спасти себя. Нил ему в этом помогает. Где-то в глубине библиотеки Эндрю слышит странные звуки, будто бы отрезок времени оттягивается назад, и в нем раздается крик, всегда стихаемый и вновь оглушающий. Сердце громыхает у него в груди, однако он не дает себе и шанса на то, чтобы остановиться. Двигается дальше. Ищет тот самый камень в стене, который случайно зацепил и открыл тайный проход. Паника начинает захлестывать, когда крики старшины оказываются все громче и громче, кажется, все ближе и ближе, и становится понятно, что Нил теряет хватку в том, чтобы сдерживать двухметровое чудище в цикле, что прячет Эндрю.       Наконец-то камень прожимается. Наконец-то у него получается сделать это, и проход открывается. Эндрю бежит по лестнице со всех ног, свечки не успевают загораться, когда он уже попадает в то самое подвальное малое помещение, тонущее в мертвом запахе. Несмотря на него, Эндрю сразу же подбегает к столу, где лежит Мэри и моментально хватает кол, тут же замахиваясь без раздумий, дабы всадить его ей глубоко в грудь. В хватке собирается злость на то, что эта женщина заставила Нила страдать в агонии веками, и удар оказывается сильным, вот только кол так и не попадает в грудь.       Потому что руки этой мертвой женщины его намертво перехватывают.       Эндрю не понимает, что ему делать. Он смотрит на лицо женщины, а она все также лежит трупом, только руки ее крепко удерживают кол, не дают Эндрю даже немного пошевелиться. Он вкладывает в давление все свои оставшиеся силы, несмотря на то, что они на исходе, что его руки болят от многочисленных укусов, а шея начинает кровоточить. В итоге он расслабляет руку. Убирает кол от сердца и гневно дышит, пока руки женщины возвращаются в исходное положение, и, вспоминая то, что писала эта женщина в своем дневнике, с нечеловеческой скоростью Эндрю все же вдавливает кол в ее сердце. Она почти успевает перехватить его. Но успевает прикоснуться только к рукам, намертво их сдавливая, но кол уже виднеется в ее груди.       Он уже проткнул ее сердце.       И тело распадается. Не только оно. Другие также умирают, превращаясь в пыль, а рядом откуда-то появляется Нил, и его появлению Эндрю рад как никогда в жизни. Пот на висках выступил, потому что бороться с хваткой мертвого было тяжело, потому что свечи перекрывали ему воздух и он дышал гарью, а теперь ему удалось. Все ради того, чтобы просто всадить острую палку в грудь какой-то мертвой женщины.       Все ради ничего.       Ради чего он здесь? Собственной свободы? Она ему уже не нужна.       Ему больше ничего не нужно с тех пор, как он дал Нилу выпить своей крови.       Они просто стоят и смотрят, как тела превращаются в пыль.       Им больше здесь делать нечего, поэтому уходят, облокотившись друг о друга перед этим забрав кол из груди женщины. Это сделал Нил. Он его забрал. Эндрю знает для чего.       Понимает.       И не хочет верить.       Шаги даются ему тяжело.       Они кое-как покидают библиотеку и прямо недалеко от выхода Эндрю видит разлагающийся труп женщины, которая ломала пса, и рядом такой же разлагающийся труп старшины, а возле него просто лежит пес. Тот самый пес, из-за которого все моментами переворачивалось с ног на голову. Эндрю не мог устоять. Он все же погладил его перед тем, как покинуть библиотеку. Что самое интересное, так это то, что ее двери также понемногу начали превращаться в пыль.       Выйдя из поместья, глядя на его крышу, становится понятно, что все начинает превращаться в пыль. Скоро этого места не будет. Пройдет несколько дней и больше не будет всего этого. Не будет пустых домов, в которых прятались живые мертвецы, не будет больше чувства того, что его преследуют, не будет страшных лиц и ужасного смрада.       А главное — не будет Нила.       Потому что он движется к межевеи. Он движется к своей межевеи, где ждет его быстро бьющееся сердце.       Эндрю замирает.       Он громко дышит, не моргает, просто глядя на эту картину, а Нил стоит к нему спиной. В одной руке у него сердце, которое он достал из мешка, а в другой — кол. Нил поворачивается к Эндрю. А глаза его вновь выглядят стеклянными, блеклыми и умирающими.       — Пожалуйста, я хочу умереть от твоих рук, — шепчет, подходя настолько близко, что Эндрю слышит как бьется сердце Нила. Оно бьется в такт его собственному, и Эндрю молча берет его. Оно теплое. Мокрое и на первый взгляд мерзкое, вот только Эндрю ничего подобного не ощущает. Он ощущает только то, что его собственное сердце разрывается, он смотрит на этот бьющийся ком у себя в ладони, а потом чувствует, как Нил своей рукой накрывает его свободную и вкладывает туда кол, напоследок оставляя легкий поцелуй на тыльной стороне ладони. — Но прежде, чем ты сделаешь это, я хочу сказать тебе кое-что, — Эндрю смотрит на него. Молча. Потому что внутри все рушится. Внутри холодно. Больно. Невыносимо. — Спасибо, что стал моим спасением. Ты невероятный, — и тянется к нему. Нил тянется, чтобы оставить легкий поцелуй на губах. Эндрю отвечает на него. Желанно отвечает, чувствуя как дрожат его губы, совсем не замечая, как Нил сжимает кол в их ладонях.       Как он ладонь эту с колом направляет на другую, туда, где сердце бьется все быстрее и быстрее.       Эндрю не замечает, что Нил пользуется его руками, дабы пробить свое сердце.       Эндрю замечает это только тогда, когда поцелуй обрывается.       Когда Нил замирает у него перед лицом с легкой улыбкой прощания.       Когда Нил начинает стираться в пыль, и сердце его вместе с колом падает из рук Эндрю, пока руки Нила уже были превращены в пыль.       — Нет, нет, нет…       Он не хочет в это верить. Он знал, что это случится, но он не был готов, к тому что это случится так рано и быстро.       Эндрю не замечает, как раны на его теле затягиваются в шрамы, а слезы текут по щекам.       Эндрю ничего больше не замечает, после того как долго сидит перед ангелом, обнимающего межевею.       Перед ангелом, что превращается в пыль.       Когда это происходит Эндрю движется в направлении дома.       С пустотой и дырой в сердце забирая только блокнот и ручку.       А затем садится в машину, ничего не ощущая.       Когда при выезде из поселка его провожает огромный, превращающийся в пыль, дорожной знак.       ЛИКОВОЕ МЕЖЕВЕЯ