Червивый гранат

Черный человек, Черный, черный, Черный человек На кровать ко мне садится, Черный человек Спать не дает мне всю ночь.

Во всей квартире выключен свет, окна занавешаны темными шторами, и только кое-где сквозь них пробиваются полоски света. В спальне сидит хозяин квартиры — человек с растрепанными волосами, в пижамных штанах и в грязной футболке. Он сидит на пыльном полу, прислонившись спиной к стене, пьет вино из горла и красными от недосыпа глазами неотрывно смотрит на человека в черном костюме. Человек в черном костюме сидит на чужой кровати и неотрывно смотрит на хозяина квартиры. — Как же я тебя ненавижу, — произносит с пола хозяин квартиры. Вероятно, эта фраза должна звучать гневно, вот только в голосе мужчины уже не осталось того огня, какой обычно присутствует в его выражениях. То ли из-за алкоголя в крови, то ли в силу усталости, то ли в силу недосыпа Чуя Накахара выглядит измученным до смерти и напоминает скорее живой труп, чем активного, энергичного молодого человека. Вместо ответа гость медленно, по-кошачьи моргает. Больше он никак не демонстрирует того, что слова Чуи дошли до его ушей. Такое вопиющее безразличие вызывает ответную реакцию — бутылка вина летит в большое зеркало, стоящее у стены, оно разбивается на множество осколков, бутылка падает на пол и из нее медлено, тягуче вытекает темно-красное вино. Теперь двух мафиози разделяет полоса резко пахнущей жидкости. Она словно проводит между ними черту, разделяет два противоположных мира — мир человека в черном и мир Чуи. Рыжеволосый снова поднимает взгляд на незваного гостя и произносит: — Хватит смотреть. Меня сейчас стошнит. В темно-карих блюдцах нет даже проблеска жизни. Сколько Чуя помнит, у Дазая всегда был такой взгляд, словно из зрачков на тебя смотрит бездна. Покачивающейся, нетвердой походкой он приближается к своей кровати, той самой, которую самым наглым образом занял его бывший напарник. Он перешагивает через винную черту. Забирается на кровать. Дазай по-совиному поворачивает к нему голову с этими молчаливыми глазами. Чуя садится рядом, хватает его за подбородок и вглядывается в черты лица неприлично долго. Четкая линия челюсти, бледные щеки, аккуратный кукольный нос, совиные глаза с длинными ресницами, вечная складка меж бровей, словно даже сейчас он напряженно думает о чем-то. Чуя приподнимает пушистую челку: без нее Дазай выглядит как-то моложе и непохожим на себя. До противного красив. На кой черт мужчине такая внешность, если он не модель, если он всегда хотел умереть как можно раньше, угаснуть спичкой, завять в самом расцвете? Чуя заправляет волосы за маленькие аккуратные уши. Человек перед ним кажется таким настоящим, будто это действительно он, а не эфемерное видение, порожденное воображением. Дазай никогда не позволил бы вот так просто трогать себя, он бы встал, сказал бы что-нибудь глупое и вывел бы Чую из себя. — Уйди из моей головы, — шепчет Чуя со странной, несвойственной ему интонацией, как будто он действительно просит, а не требует. Мафиози трясет головой, чтобы прогнать наваждение в виде Дазая, но сегодня оно особенно упрямо и не стремится уходить. — День нашей первой встречи — худший в моей жизни. Видение никак не реагирует. Дазай предстает перед ним таким, каким Чуя запомнил его в последний день. Те же грязные волосы с едва заметными седыми волосками, тот же шарф в бурых пятнах, тот же плащ, тот же костюм, те же пыльные бинты. Тот же металлический запах. И тот же пустой взгляд. Иногда глаз озаряется воистину одержимым блеском, и Чуя даже не знает, что выглядит более жутко — когда взгляд из-под лохматой челки мертвецки холоден или когда он маниакально сверкает, следя за каждым его движением. Эти глаза преследуют везде, они поселились в мозгу Чуи и никак не хотят уходить. Чуя зажмуривается и видит перед собой этот мертвый взгляд. Поднимает веки и снова натыкается на этот взгляд. Невыносимо. Он был так молод. Почему он так хотел умереть? — Мог бы хоть что-то сказать, — бормочет Чуя. И тут случается кое-что неожиданное. То, что выбивается из привычного алгоритма. Дазай приоткрывает бледные губы, словно хочет ответить. Чуя тут же хватает его за плечи, не веря собственным глазам. Кажется, будто Дазай мнется несколько минут. В итоге ему удается прохрипеть: — Что, например? — Дазай откашливается. — Привет, Чуя? Чуя отдергивает руку от мягких каштановых волос, словно обжегшись. — Повтори. Лицо Дазая, восковая маска, что преследовала его несколько дней, постепенно оттаивает. На его лице читается неуверенность. — Привет, Чуя? Этот голос. Чуя ни с чем бы его не спутал. Этот голос преследовал его в воспоминаниях, жил в голове, но за последние дни никогда, ни разу видение не ответило ему. Дазай только смотрел, смотрел, смотрел. И Чуя смотрел в ответ. Моргая, каждый раз он боялся, что мираж исчезнет. Он жаждал этого. Он боялся этого. И вот Дазай заговорил. Произнес нелепое «привет», будто ничего не произошло. Как будто лишь звук его голоса не разрывал сердце и рассудок Чуи в клочья. — Ты говоришь, — слова Чуи тоже звучат хрипло. Может, потому что недавно он сорвал голос от крика. Дазай приподнимает бровь. — Мне не полтора года, конечно, я говорю, — говорит прямо как настоящий Дазай. Но ведь человек перед ним не может быть Дазаем? Да? Чуя встает. По его коже проходит озноб. Нет, этого не может быть. Так не бывает. Может, Чуя напился, ударился об угол кровати и умер? Между ними вновь воцаряется молчание. И тут Чуя смеется. Его одолевает безудержный хохот. Он сгибается пополам, захлебываясь смехом, давясь, задыхаясь и вытирая выступившие в уголках глаз слезы. — Ты такой неудачник. Ничего нормально сделать не можешь. Дазай цокает с самым обиженным видом. — Спасибо, Чуя, твоя поддержка как всегда на высшем уровне. Чуя хватает его за руку и тянет в сторону двери. Дазай пытается вырваться, но хватка на его запястье слишком сильная. — Куда ты тащишь меня, слизняк? Его вопрос остается без ответа. Чуя стучится к соседям, продолжая сжимать запястье Дазая. Дверь открывает сонный мужчина. — Извините за беспокойство, – произносит Чуя, — но не могли бы вы ответить, кто стоит рядом со мной? Он кивает в сторону Дазая. Мужчина трет глаза с выражением полной растерянности на лице. — Простите? — Человек, который стоит рядом со мной. — Чуя приподнимает запястье Дазая. — Вы видите его? Взгляд мужчины тут же становится испуганным и еще более осторожным. Он делает шаг обратно в квартиру. — Рядом с вами никого нет. Чуя может представить какое впечатление сейчас производит — пропахший вином, покачивающийся на ногах, с растрепанными волосами и задающий такие вопросы. — О, вот как. Понятно, тогда еще раз извините за беспокойство. Мужчина кивает и тут же закрывает дверь. Чуя слышит, как поворачивается замок. — И к чему это было? – спрашивает Дазай. Чуя продолжает держать его за руку. Дазай слегка дергает ею, пытаясь вырвать из цепкой хватки, но понимает, что все его попытки тщетны. — Откуда мне знать, что ты настоящий, если тебя никто больше не видит? Дазай пожимает плечами. — Полагаю, тебе придется просто поверить мне на слово как хорошая маленькая собачка. Черт, это точно Дазай. Чуе приходится принять как должное странный парадокс. Он заключается в том, что Дазай мертв, но в то же время — Дазай стоит рядом с ним, говорит, смотрит, шутит, и Чуя с силой сжимает холодную руку. Дазай Осаму мертв, и в то же время он живее всех живых.