Мечта о спасение

***

Всё утро служанка хлопотала вокруг Одри, помогая мазать мазью свежие синяки и собирать школьные принадлежности. Чёрные лаковые сандалики, белые колготки, словно сотканные из первого снега, должны были скрыть следы вчерашних побоев. Белоснежная рубашка и строгий сарафан дополняли маскарад невинности. Чёрные, как крыло ворона, волосы были заплетены в две тугие косы, лишь непокорные пряди у лица выбивались, словно напоминая о бунтарском духе, скованном правилами. Взгляд Одри, отражавшийся в зеркале, был далёк от детской безмятежности. В нём плескалась горечь и усталость, слишком рано познанные для девочки её лет. Она видела не себя, а лишь отражение той куклы, которую от неё требовали видеть окружающие. Идеальная ученица, послушная дочь, воплощение невинности — маска, которую она надевала каждое утро, чтобы выжить в жестоком мире взрослых. Служанка, закончив с последними приготовлениями, робко взглянула на девочку. В её глазах читалось сочувствие, но она знала своё место и не позволяла себе лишних слов. Лишь лёгкий кивок, безмолвное прощание, и Одри, с тяжёлым вздохом, покинула комнату. Завтрак прошёл в тягостной тишине. Отчим, погружённый в чтение газеты, лишь мельком взглянул на дочь, удостоив её сухим «доброе утро». Мать и вовсе проигнорировала её присутствие, увлечённо обсуждая с компаньонкой предстоящий светский раут. Одри привыкла к этому безразличию, оно было частью её повседневной жизни, словно мебель в гостиной. Школа встретила её фальшивыми улыбками одноклассниц и строгим взглядом классного учителя. Каждая фраза, каждое движение были выверены, чтобы не вызвать подозрений. Одри была мастером маскировки, её игра была настолько убедительна, что никто не замечал трещины на её фарфоровой кукольной маске. Но внутри, под толстым слоем лжи и притворства, тлел огонёк надежды. Надежды на то, что однажды она сможет сбросить эти оковы и стать собой. Настоящей Одри, свободной от чужих ожиданий и правил. Этот лицей, сверкающий золотом и лоском, был создан не для нее. После внезапной свадьбы ее перевели сюда из обычной школы. Телевизионные новости, выхватившие ее из безвестности, сослужили ей дурную службу. Одноклассники, вчерашние приятели, теперь смотрели сквозь нее, превратив в чужую. Ее новая форма, сшитая на заказ в лучших мастерских, казалась смирительной рубашкой. Каждый идеально выглаженный шов, каждая золотая пуговица кричала о ее несоответствии этому миру избранных. Она чувствовала себя ряженым, актером, которому выдали слишком дорогую роль. Уроки проходили как в замедленной съемке. Учителя, обладатели ученых степеней и безупречных манер, казалось, говорили на другом языке, оперируя понятиями, которые были ей чужды. Она пыталась записывать, запоминать, но слова расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленный набор символов. В голове гудело от напряжения. В столовой, где подавали изысканные блюда, она давилась каждым куском. Ароматные запахи, которые должны были вызывать аппетит, лишь усиливали ее тоску по простой домашней еде. Она видела, как одноклассники непринужденно беседуют, обсуждая последние светские новости и планы на будущее, и чувствовала себя невидимой. Вечерами, в своей просторной комнате, она пыталась делать уроки. Но вместо уравнений и исторических дат перед глазами вставали лица старых друзей, их смех, их простые, понятные радости. Она мечтала вернуться в свою старую школу, где ее ценили не за положение, а за то, какая она есть. Но вернуться было нельзя. Их свадьба изменила все. И теперь ей приходилось жить в этом новом, чуждом мире. Несмотря ни на что здесь в этом лицеи было спасение, ускользающая передышка от дома, где он, словно воплощенная тень, выжидал, готовый поглотить весь свет. Но не вернуться означало шагнуть в еще более густую, всепоглощающую тьму. Его голодные взгляды опаляли кожу, словно клейма, а случайные касания оставляли на ней липкий, оскверняющий след отвращения. И вот она снова стоит перед дверью, ощущая на себе ледяной взгляд, пронизывающий её насквозь. Подняв глаза, она встретилась взглядом с отчима. Он стоял на балконе и смотрел прямо на нее. Его палец, манивший её к себе, был предвестником новых мучений, багровых отметин на коже, безмолвного крика, застывшего в горле. Ее сердце бешено заколотилось, отдаваясь гулкой дробью в ушах. Она словно приросла к месту, не в силах отвести взгляда от этой фигуры, застывшей у перил балкона. В памяти всплывали картины прошлого: липкие прикосновения, зажатый шепот, ощущение беспомощности и мерзкого страха, парализующего волю. Ее ладони вспотели, а в горле пересохло. Она чувствовала, как по спине пробегает ледяной пот, сковывая движения. Она пыталась вдохнуть, но воздух, казалось, отказывался наполнять ее легкие. Она была как загнанный зверь, пойманный в капкан, без возможности убежать или спрятаться. Она открывает дверь и делает шаг в темноту, в ту самую тьму, от которой так отчаянно пытался убежать. Одри медленно отступила на шаг, потом еще на один. Ей нужно было уйти, бежать, скрыться в темноте, где он не сможет ее достать. Но ноги словно налились свинцом, не желая подчиняться ее воле. Она чувствовала его взгляд, прожигающий ее насквозь, напоминающее о ее беспомощности. В голове промелькнула мысль о матери, о ее слепой вере в отчима. Она собрала всю свою волю в кулак и, сделав над собой усилие, развернулась и побежала. Она бежала, не разбирая дороги, сквозь тернии страха и боли, стремясь вырваться из этого кошмара, вырваться на свободу. Но он, превосходя её в силе и выносливости, в мгновение ока, настиг её в лесу, что окружал их дом, не внимая на её отчаянное стремление к спасению, и повалил на влажную траву. Прижал её спиной к земле. — Что за неповиновение? — прорычал он, и в наступившей тишине его взгляд утонул в бездонной черноте её глаз, словно в омуте. Он наклонился ниже, и его влажные губы обожгли нежную кожу шеи. Одри замерла в смятении. Лучше бы ударил, чем касался так — обжигающе, проникающе. Его рука скользнула вверх по внутренней стороне бедра, и даже сквозь ткань колготок она ощутила его прикосновение так, словно он проник внутрь неё. Одри вздрогнула, и протест застыл у неё в горле, не находя выхода. Ярость, бушевавшая в ней секунду назад, сменилась ледяным ужасом, парализовавшим волю. Она хотела оттолкнуть его, закричать, но тело словно окаменело, подчиняясь чужой, неведомой ей силе. Это было предательство — предательство самой себя, своих принципов, своей гордости. Его дыхание стало прерывистым, горячим, опаляющим кожу. Он словно пил её, впитывая в себя каждую клеточку, каждую эмоцию. Одри чувствовала, как рушатся её границы, как он вторгается в её личное пространство, не спрашивая разрешения. В голове промелькнула мысль о том, что нужно сопротивляться, бороться, но тело преломила волна совершенно иных ощущений. Между отвращением и страхом пробивались ростки неясного, пугающей злости и ярости. Он поднял голову, и их взгляды снова встретились. В его глазах читалось торжество, смешанное с какой-то странной, неприкрытой болью. Он словно сам не понимал, что творит, словно был ведом какой-то темной, неукротимой силой. Одри закрыла глаза, пытаясь отгородиться от всего происходящего. Она чувствовала, как он приближается снова, как его губы касаются её уха, шепча слова, которые она не хотела слышать, слова, которые разрушали её мир, превращая его в хаос. Его шепот сплетался из обожания, вожделения и безумной страсти. Он признался, что возжелал ее в тот самый день, когда впервые увидел склоненной над книгой за школьной партой. Все остальное — лишь тщательно выстроенная декорация, призванная приблизить его к ней. Он умолял — отдать себя, полюбить его, произнести его имя как молитву. Мужчина впивался в ее пухлые губы, не давая вдохнуть, вдавливая в землю всей тяжестью своего тела. Одри отчаянно цеплялась руками за его грудь, тщетно пытаясь оттолкнуть — пытка, облеченная в форму любви, была невыносима. Когда он, наконец, отстранился, Одри, обезумев от ярости, оцарапала ему лицо, оставив багровые полосы на щеке. Его глаза вспыхнули неистовым огнем. Он схватил ее руки, заломив их за голову, и прошептал, обжигая кожу губ горячим дыханием. -Ты моя, Одри. Ты всегда будешь моей, — в его голосе не было сомнения, лишь торжество собственника, уверенного в своей власти. Она закричала, но крик потонул в порывах ветра, затерялся среди шелеста листьев. Его лицо, обезображенное яростью и вожделением, приблизилось к ее лицу. Одри почувствовала, как ее щеки заливаются краской отвращения и страха. Она пыталась отвернуться, но он грубо схватил ее за подбородок, заставляя смотреть в его безумные глаза. Приковав её взглядом, он медленно скользнул пальцами по шее, очертил контур девичьей груди. Она закусила губу, зажмурившись, словно надеялась, что это кошмар вот-вот прекратится. Но нет. Со щелчком расстегнулись ремешки сарафана. Он неспешно расстегивал пуговицу за пуговицей на её груди, дразня, едва касаясь обнаженной кожи кончиками пальцев, пока она не взмолила: — Прошу… Прекрати… — он, не слушая, продолжил спускаться вниз, сжимая девичью грудь в ладони. — Орин! — выкрикнула она его имя, и голос её дрогнул. — Прошу, не надо… Орин замер. Его пальцы, до этого уверенно хозяйничавшие на ее теле, застыли, словно пораженные невидимой силой. В глазах, еще недавно горевших похотью, промелькнуло подобие растерянности. Он отстранился на мгновение, позволяя ей прикрыть обнаженную грудь дрожащими руками. Внезапно, словно очнувшись, он отступил на шаг. В его глазах промелькнуло удовольствие. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него печать безумия. Его ладонь была в крови от оставленных ею царапин. — Прости, — прошептал он, и в этом слове было больше боли, чем во всех его предыдущих речах. — Ещё рано. Но было уже слишком поздно. Слишком много было сказано, слишком много сделано. Он отступил еще на шаг, словно боясь прикоснуться к ней снова. На его лице отражалась внутренняя борьба, словно два совершенно разных человека сражались за контроль над его телом и разумом. Один — похотливый зверь, поддавшийся низменным инстинктам, другой — любящий мужчина, осознавший содеянное, но это временное помутнение, включение остатка совести. Орин, воспользовавшись его замешательством, поспешно натянула на себя сарафан, путаясь в ремешках и застежках. Слезы, до этого сдерживаемые, хлынули из глаз, обжигая щеки. Она чувствовала себя униженной, растоптанной, словно ее душу вывернули наизнанку. Орин молча наблюдал за ней, не смея подойти ближе. Он видел ее боль, видел страх в ее глазах, и это радовало его, пусть он не показывал это. «Сломал» торжествовала в его голове. Она вздрогнула, когда Орин накинул на ее плечи свой пиджак. — Пора домой, юная леди. Урок на сегодня усвоен, — прошептал он над самым ухом, заставляя ее дрожь усилиться. Когда они вышли из леса, их встретила запыхавшаяся мать, бежавшая навстречу. — Орин, куда ты так сорвался? — она окинула их взглядом с ног до головы. — Что-то случилось? А в ее голове уже сложился пазл «все случилось». Одри убежала к себе в комнату, а он проводил ее торжествующим взглядом. Она же, его законная жена, смотрела на него с нескрываемой тревогой. Скользнула пальцами по его щеке, привлекая к себе. — Что с лицом? — спросила она, касаясь царапины. — Зацепился за ветку, мне нужно заканчить с работой, не беспокой меня. И… — на мгновение задумался он. — Прикажи закрыть ворота, — как робот проговорил он не сводя глаз с только что закрывшейся двери. Она лишь кивнула, провожая взглядом его удаляющийся силуэт. Затем схватилась руками за голову. — Вот же тварь! Прямо у меня под носом увила, — прошипела она, в бессильной злобе топнув ногой об асфальтированную дорожку. Ее тонкий каблук на туфле сломался, приводят её ещё в большую ярость. Весь вечер она провела в метаниях между кухней, где пыталась отвлечься готовкой, и дверью, где ожидала хоть какой-то знак. Орин заперся в кабинете, и на все ее попытки заговорить отвечал лишь коротким рыком. Он был поглощен своим упоением, Орин расслабленно утопал в кресле. Веки сомкнуты, но перед внутренним взором — юное тело Одри: ее сбившееся дыхание, тщетные попытки сопротивления. Память о сладостном поцелуе обжигала губы, распаляя кровь, разжигая неутолимое желание. Рука скользила вниз по телу, касаясь пробудившегося вожделения, дразня, то ускоряя, то замедляя движение. Томный стон сорвался с губ, в мечтах он ласкал ее юное тело. Оргазм обрушился стремительно, не принеся желанного удовлетворения. Ему было мало, ему нужна была она вся: ее крики, страх, боль, нежная кожа, тепло и слезы. Он смотрел на свою руку, по которой стекала семя, а перед глазами по-прежнему стоял ее прекрасный лик. Удовлетворение было мимолетным, как сон, оставив после себя лишь липкое разочарование и растущую пустоту. Он чувствовал себя отвратительно, испачканным этой внутренней похотью, этой грязной жаждой. Орин открыл глаза, уставившись в потолок, словно ища там ответы на мучившие его вопросы. Что с ним происходит? Когда похоть стала такой всепоглощающей? Он попытался встать, но ноги отказывались повиноваться. Тело было словно чужое, тяжелое и неподвижное. Он чувствовал себя узником в собственной плоти, скованным своими желаниями. Комната казалась душной, воздух сгущался, давил на грудь. Ему нужно было выйти, вдохнуть свежий воздух, очистить голову от этих поглощаемых его образов. С трудом поднявшись, он подошел к окну и распахнул его. Ворвавшийся в комнату воздух, принес с собой запахи мокрой земли и свежей листвы. Орин жадно вдохнул, пытаясь прогнать дурноту. Внизу, на улице, горели фонари, освещая пустой сад. Тишина была оглушительной, прерываемой лишь редким шумом колышущийся листвы. Он знал, что так больше не может продолжаться. Этот замкнутый круг похоти и желания, что топит его в собственном омуте. Как обуздать этого внутреннего зверя, который с каждым днем становится все сильнее и сильнее? Накормить! Подумал он, но рано ещё хоть год, пусть подростет. Он боролся со своими противоречивыми мыслями. Орин закрыл окно, отгородившись от ночной прохлады. В комнате снова стало душно и тесно. Он взглянул на свое отражение в зеркале и не узнал человека, смотревшего на него. В глазах плескалась тьма, в морщинах залегла усталость. Он больше не был тем Орином, которого знал когда-то. Он стал монстром, пожираемым собственной тьмой... Мать Одри чувствовала, как между ней и мужем растет стена, холодная и неприступная. И эта стена её собственная Дочь. Под утро она решилась. Тихонько проскользнув в кабинет, она застала его спящим за столом, лицом в бумагах. На столе, в беспорядке, лежали чертежи, какие-то сметы и фотографии. Она бережно убрала их в сторону, освобождая лицо мужа. В полумраке его лицо казалось осунувшимся и усталым. Аккуратно убрав прядь волос со лба, она невольно коснулась царапины. Ее взгляд упал на фотографию, лежавшую под чертежами. На ней была Одри. Юная, сияющая, с распущенными волосами. Снимок был сделан недавно. Сердце бешено заколотилось. Она перевернула фотографию. На обратной стороне неровным почерком было написано: «Мое солнце». На полу множество использованных салфеток. В груди разлилась ледяная пустота. Мир вокруг померк. Все, что она знала, во что верила, рассыпалось в прах. Бесшумно выскользнув из кабинета, она поднялась в спальню. Схватив чемодан, она начала машинально складывать вещи. С каждой сложенной рубашкой, с каждым брошенным в чемодан платьем, она становилась все холоднее и бесчувственнее. Но в одно мгновение она замерла, вдруг осознав всю нелепость происходящего. Огляделась, утопая взглядом в окружающей её роскоши. Неужели она готова вновь окунуться в пучину нищеты? Ведь знала же, что он вожделеет её дочь, а не её саму… Но одно дело — знать, другое — увидеть это воочию, прочувствовать ледяным прикосновением истины. За все приходится платить. Она разложила все по полочкам, намереваясь вернуть прежний порядок в этот дом.