Мечта о спасение

***

Совсем разбитая, словно вытоптанный цветок, Одри проснулась от резкого звона будильника. Села на кровати, рассматривая россыпь свежих синяков, расцветших на теле, словно зловещие бутоны. Обычно в это время вокруг нее вихрем носилась служанка Дана, но сегодня в комнате царила зловещая тишина. Девушка подошла к зеркалу, и ее взгляд зацепился за кровоподтек на губе — мерзкое напоминание о его «поцелуях». В этот момент за спиной послышался стук в дверь. — Дана заходи, — с треском распахнулась дверь. — Где ты была? Я же опаздаю, — обернулась она, но вместо знакомого лица встретила ледяной взгляд отчима. — Ожидала кого-то другого? — этот риторический вопрос повис в воздухе, не требуя ответа. Он окинул ее оценивающим взглядом, скользя по телу, облаченному в невинную голубую сорочку. — Я буду куда нежнее, если ты перестанешь сопротивляться. Я все равно получу желаемое, но последствия зависят только от тебя, — он провел пальцем по ее шее, приподнимая подбородок. — Я умею быть очень нежным, — прошептал он, едва касаясь ее лба своими губами. Одри не вздрогнула, не шелохнулась. Лишь затаила дыхание, ожидая неминуемого. — Умница, — промурлыкал он, довольный ее покорностью. — С сегодняшнего дня ты на домашнем обучении. Дана принесет завтрак в комнату. Дверь захлопнулась с лязгом, словно захлопывался капкан. Ноги Одри подкосились, и она осела на пол. Ловушка захлопнулась. Бежать больше некуда. Слезы, предательски катившиеся по щекам, Одри даже не пыталась остановить. Они текли сами собой, словно оплакивая ее прежнюю жизнь, ее надежды и мечты, растоптанные грязным сапогом отчима. Она больше не могла притворяться, что все в порядке, что это всего лишь кошмар, от которого можно проснуться. Кошмар стал явью, и она оказалась в его власти. Бежать? Куда? Он контролировал каждый ее шаг, каждый вздох. Денег у нее не было, друзей, к которым можно было бы обратиться за помощью, тоже. Она была одна, как маленький кораблик в бушующем океане, обреченный на гибель. Ярость, до этого тлевшая где-то глубоко внутри, начала поднимать голову. Как он смеет? Как он посмел так поступить с ней? Одри вытерла слезы и посмотрела на свое отражение в зеркале. Взгляд был полон решимости, хоть и отчаянной. Она не позволит ему сломить себя, не позволит превратить себя в безвольную куклу. Она будет бороться. Бороться за свою свободу, за свою жизнь. Пусть он думает, что она сломлена, пусть тешит себя иллюзиями о своей власти. Он еще пожалеет о том, что разбудил в ней зверя. В голове зрел план, безумный и рискованный, но это был ее единственный шанс. Она должна быть терпеливой, должна притвориться покорной, чтобы выиграть время. Время, которое она потратит на подготовку к побегу. Побегу, который станет ее спасением. Дана вихрем влетела в комнату с подносом, но, увидев состояние девушки, на мгновение замерла, словно пораженная молнией. Поднос бесшумно опустился на прикроватную тумбочку. — Одри, леди, не стоит предаваться унынию, нужно привести себя в порядок, — проговорила она, бережно помогая ей подняться. Она отвела её в ванную, где Одри с отчаянным удовольствием погрузилась в воду с головой. Живительная прохлада скользнула в легкие, вызвав мучительный кашель, заставивший её вынырнуть. Дана стояла у двери, наблюдая за происходящим с тревогой в глазах. Она знала, что Одри переживает, но не ожидала увидеть ее в таком подавленном состоянии. — Давай, Одри, вылезай, — тихо произнесла Дана, протягивая полотенце. — Я приготовила тебе свежую одежду. И потом мы поговорим, как две взрослые женщины. Одри, словно повинуясь гипнозу, вышла из воды и позволила Дане вытереть ее. Та обернула ее в мягкое полотенце и помогла надеть шелковый халат. Когда они вернулись в комнату, Дана пододвинула кресла к окну, откуда открывался вид на цветущий сад и поставила поднос на журнальный столик. — Садись, — предложила она, указывая на кресло. — Чай будешь? С лимоном и медом, как ты любишь. Одри кивнула, и Дана принялась разливать чай. Аромат лимона и меда наполнил комнату, словно пытаясь разогнать тяжелую атмосферу. Дана поставила чашку перед Одри и села напротив. Молчание повисло в воздухе, но оно не было тягостным. Это было молчание понимания и казалось быть поддержка. — Что бы он сейчас ни вытворял, научись обращать это в свою пользу, ищи выгоду в его зависимости. Рано или поздно ему наскучит, он потеряет всякий интерес, — ровно произнесла она. — Подыгрывай ему. — Вы считаете это взрослым разговором? Вы считаете это нормой?! — взвизгнула Одри. — Вон отсюда! — У него слишком много связей, и каждое наше слово — лишь пустой звук, — парировала Дана. — Лучше бы вы и дальше делали вид, что ничего не видите! — прорычала Одри, указывая служанке на дверь. Как только за Даной закрылась дверь, Одри в ярости перевернула проклятый поднос, стол и кресла — всё полетело в разные стороны, погребенное в хаосе. Оставшись наедине с этим бедламом, она зарылась под одеяло, словно пытаясь спрятаться от самой себя. Осколки фарфора и салфетки усеяли ковер, словно обломки кораблекрушения. Ярость, словно цунами, схлынула, оставив после себя лишь опустошение. Одри лежала под одеялом, свернувшись в клубок, и дрожала не то от холода, не то от осознания собственного бессилия. Слова Даны эхом отдавались в голове, отравляя остатки надежды. «Ищи выгоду в его зависимости… Подыгрывай ему…» Неужели это единственный выход? Неужели она должна торговать своим телом, притворяться и лицемерить, чтобы хоть как-то удержать шаткий мир вокруг себя? Мысль о том, чтобы стать марионеткой, пляшущей под его дудку, вызывала тошноту. Но еще страшнее была перспектива смерти. Одри знала, на что способен ее отчим, и связи, о которых говорила Дана, были не просто словами. Они были реальностью, с которой приходилось считаться. Она попыталась собраться с силами, чтобы навести порядок в комнате, но руки дрожали, отказываясь подчиняться. Каждый осколок, каждая смятая вещь напоминали о взрыве гнева, о ее собственной беспомощности. В дверь тихо постучали. Одри замерла, боясь пошевелиться. Она не хотела никого видеть, ни с кем разговаривать. Но стук повторился, настойчивее и требовательнее. Словно тень, она поплелась к двери. — Заходите! — прозвучал её голос, дрожащий, словно осенний лист на ветру. Но он, словно исполинская статуя из мрамора, вновь возник на пороге, подавляя её своим величием. — Заменить тебе служанку или позволить Дане, как прежде, ухаживать за тобой? — спросил он, и в голосе его сквозило ледяное равнодушие. — Мне безразлично, — прошептала она в ответ. — В таком случае, пусть она возвращается к своим обязанностям: уберёт этот хаос и приведёт тебя в порядок. Желаю видеть тебя на ужине, — бросил он, словно приговор, и удалился, оставив её в оцепенении. Дана молча вернулась и расчесала её мягкие волосы, в которых проглядывала белоснежная прядь, словно первый снег на темной земле. Она собрала волосы в высокий хвост, и принялась за уборку, а Одри с отвращением ждала предстоящий ужин. Она чувствовала себя марионеткой в чужой игре, где каждый её шаг, каждое слово были предопределены. Ужин… Он всегда был для неё испытанием, ареной, где он демонстрировал свою власть, а она — свою покорность. Дана, словно тень, бесшумно скользила по комнате, подбирая разбросанные вещи, ставя на место кресла, которое она опрокинула в порыве отчаяния. Дана, с привычной невозмутимостью, принесла успокаивающие травы, заваривая ароматный чай, который должен был хоть немного унять дрожь в руках Одри. Но ни чай, ни заботливые прикосновения служанки не могли рассеять ту тьму, что поселилась в её душе. Когда пришло время, она стояла перед зеркалом, рассматривая своё отражение. Бледное лицо, окруженное темной рамкой волос, казалось чужим, отстраненным. В глазах затаилась тоска, которую невозможно было скрыть ни косметикой, ни искусственной улыбкой. Она надела платье, выбранное Даной — шелковое, цвета ночного неба, с вышивкой из серебряных нитей. Платье было прекрасным, но оно не могло скрыть её внутреннюю пустоту. С трудом поднявшись, она направилась в столовую. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине коридора, словно предвещая бурю. Она знала, что её ждет. Холодный взгляд, формальные фразы, намеки, ранящие острее кинжала. Но она шла, подчиняясь его воле, как послушная кукла, обреченная на вечное служение. В столовой он уже ждал. Высокий, надменный, он возвышался над столом, словно древний бог, вершивший судьбы смертных. В его глазах не было ни тепла, ни сочувствия. Лишь ледяное равнодушие, которое пронзало её насквозь. Ужин трудно было назвать катастрофой, но гнетущая тишина сковывала горло. Мать сверлила взглядом дочь и мужа, Орин не отрываясь смотрел на Одри, а та, словно под гипнозом, уставилась в свою тарелку, избегая всеобщего напряжения. Вязкая атмосфера повисла над домом, словно густой туман, проникающий в каждую щель. После ужина каждый разошелся по своим комнатам, унося с собой груз невысказанных обид и подозрений. Звуки в доме приглушились, словно кто-то выключил звук, оставив лишь тихое тиканье часов в гостиной, напоминающее о неумолимом беге времени. Одри не могла заснуть. В голове крутились обрывки фраз, брошенных взглядов, полутонов, из которых складывалась картина всеобщего недовольства. Она чувствовала себя виноватой, хотя и не понимала, в чем именно. Мать всегда была строга, но сейчас в ее взгляде читалось что-то новое — разочарование, граничащее с презрением. Орин казался отстраненным, словно она совершила предательство. Она перевернулась на другой бок, пытаясь отогнать тревожные мысли. Орин на какое-то время даровал ей передышку, прекратив терзать своими косаниями, ограничившись лишь формальным поцелуем в лоб перед сном, полным недосказанности и не прикрытого желания обладать ей.