Мечта о спасение

***

Одри очнулась на излете дня, невесомая, словно призрак, чуждая боли, усталости, страху, холоду. Прохладный, влажный кафель не издавал ни шороха под ее ступнями, но ни малейший звук не смел нарушить застывшую тишину. На ней было черное платье, но смягченное кокетливой белизной рюшей по подолу. Черные туфельки, словно отголосок ночи, иссиня-черные волосы, мягким шелком ниспадающие до бедер. В ванную, как тени, скользнули фигуры в белых халатах. До Одри донесся приглушенный ропот, гулкий, словно из другого мира, и они вынесли тело, ее тело, безжизненное и чужое. Ужас ледяной волной захлестнул ее, и она, словно привязанная невидимой нитью, поплелась следом. В спальне, на кровати, сидел Орин, и по его лицу катились крупные, притворные слезы, больше похожие на дешевые бусины. Одри попыталась закричать, но из горла вырвался лишь беззвучный хрип. Она протянула руку, чтобы коснуться Орина, но ее пальцы прошли сквозь него, как сквозь дым. «Я призрак?» — пронеслось в голове, и от этой мысли стало еще страшнее. Она смотрела, как врачи суетливо осматривают ее тело, как Орин, вытерев слезы, тихо разговаривает с одним из них. В его глазах не было и следа скорби, лишь какое-то расчетливое спокойствие. Неужели он? Неужели это он сделал с ней такое? Воспоминания начали просачиваться, словно вода сквозь песок: ссора, боль, темнота… Она помнила его лицо, искаженное гневом, его сильные руки, сжимающие ее горло. Но почему? За что? Они ведь любил ее! Или ей только казалось? Одри, словно привязанная невидимой нитью, следовала за своим телом, когда его везли по коридорам больницы. Орину сообщили о её беременности… и тут его пронзил настоящий вой боли. Он не поверил ей тогда, не поверил ни единому слову. Он молил о прощении у её постели, цепляясь за ускользающую надежду на спасение, но врачи были неумолимы, не оставляя ни лучика света. Он платил каждому за молчание, за невысказанные слова, словно пытаясь купить тишину вокруг своей трагедии. Официально же новостям сообщили, что его падчерица упала в ванной, разбив голову, и теперь находится в критическом состоянии. А он лишь молил о её спасении, утопая в отчаянии. — Я заберу тебя с собой на тот свет, — прорычала девушка, её призрачная рука скользнула сквозь его голову. — Прости, — шептал он, захлебываясь в раскаянии. В её глазах плеснула ярость, вскипела ненависть. Удар её руки об стол опрокинул лоток со шприцами, они с грохотом рассыпались по полу. Он отшатнулся, вздрогнув от неожиданности, а Одри пронзила волна боли, прокатившаяся по телу и исчезнувшая так же внезапно, как и появилась. Ярость, пеленой застелала ей взор. Он, её убийца, сейчас молил о прощении у её почти бездыханного тела. Орин отнял не только её жизнь, но и жизнь нерожденного дитя, которое она так отчаянно пыталась спасти. Призрачными пальцами она коснулась своего живота, и взгляд скользнул по искореженному телу, прикованному к проводам. С рыком сорвавшейся с цепи дикой кошки, она вырвала провода, терзавшие её плоть, и в крике её слышалось нечеловеческое отчаяние. Он, оцепенев, наблюдал за происходящим, видел лишь корчащиеся в воздухе провода, но не мог разглядеть её призрачный лик. Аппаратура захлебывалась в истошном писке. Орин рухнул на колени, невидящим взглядом уставившись в пол. Он не понимал, что происходит. Еще секунду назад она была здесь, слабая, но живая, подключенная к аппаратам жизнеобеспечения. А теперь… теперь он ощущал лишь леденящий холод, пронизывающий кости, и слышал какофонию умирающей техники. Её ярость материализовалась, обрушилась на него невидимой волной. Он почувствовал, как что-то сдавливает его горло, лишая возможности дышать. Паника сковала его, он пытался вырваться из невидимых объятий, но тщетно. Он задыхался, в глазах темнело. В последний момент, когда сознание почти покинуло его, он увидел её. Призрачная, полупрозрачная фигура, сотканная из гнева и боли, стояла перед ним. В её глазах не было прощения, только бездонная, испепеляющая ненависть. Она держала его шею в тискахк, и ледяное прикосновение парализовало его. Его сердце будто остановилось от паролезующего ужаса. Тишина воцарилась в палате, нарушаемая лишь монотонным писком кардио монитора, призываюшь медиков на помощь. Призрак исчез, растворившись в воздухе, унося с собой его последнюю надежду на искупление. В палате остались лишь два бессознательных тела. Никто и ничто не узрело дух Одри, в агонии мечущийся по полу. Тело её меркло, теряя краски жизни, расплываясь в неясном мареве. Забившись в комок, она беззвучно кричала, пока боль не отступила, оставив лишь безучастное наблюдение за мельканием чужих ног перед лицом. С тех пор она кралась за ним, тенью скользя по его пятам. Внутри его дома она устраивала хаос: с грохотом падала мебель, осколки прошлого разлетались в стороны, а её фотографии, словно призраки, преследовали его взгляд, вселяя животный ужас. Но коснуться его ей удавалось лишь кратко. Страх сковывал его, словно паралич. После каждой её выходки, после каждого акта безумия, ее тело становилось прозрачней, ее пронзала адская, невыносимая боль. В этот раз где-то в саду раздался дикий, тоскливый вой. Выглянув в окно, она увидела их — сотканных из самой тьмы, сгустившихся теней, черных псов и с каждым разом они приблежались все ближе. Однажды псы подобрались слишком близко. Она, ослеплённая ненавистью к Орину, не заметила их. Изводила его, словно как наваждение, рассыпала повсюду свои вещи. Тогда они и набросились впервые, рвали её нематериальное тело, причиняя адские муки. Так повторялось не раз. Но она не бежала, оставаясь тенью Орина, его призрачной спутницей. В последний раз их ярость была неутолимой, их клыки рвали на части без жалости. Пока она не взмолила о пощаде, и тогда разверзлась земля, поглотив её в чёрную бездну, в недра, где не было ничего, кроме беспросветной тьмы. — Мартирас, — прозвучал утробный голос, раскатываясь эхом. — Я прекращу твои страдания, если ты готова служить мне. Но какую цену ты потребуешь за свою преданность? — Его кровь, — не задумываясь сказала Одри. — Я жажду стать его палачом, чтобы не просто оборвать жизнь, но и терзать его после смерти. Пусть вкусит он муки, равные тем, что я терпела эти годы. В этот же день Одри явилась перед Орином, как на яву безмолвно приследуя его, тот укрывался по всем углам будучи в ужасе, ведь знал, что она скончалась этой ночью. Его руки проходили сквозь неё, а она дико улыбалась. — Я всегда буду с тобой, — шепнула она. — Навеки. Он кричал, молился бился в истерика, работки дома прибывали в ужасе ведь они видели, что происходит с ним, но не видели её. — Я облеклу твои страдания, — говорила она, её рука погрузилась в его грудную клетку обхватив его сердце. Она сжимаа его доставляя ему боль, а себе удовольствие. Раз за разом он тресся в конвульсиях, не в силах себе помочь. В эту ночь его забрал сердечный приступ… Но это ничуть не утолило её боль, словно капля в море отчаяния. Морг. Ледяное безмолвие, тусклый, равнодушный свет, едкий запах формалина, пропитавший все вокруг. Она наблюдала, как её тело укладывают на металлический стол, как патологоанатом, безжалостный жрец науки, начинает свою работу. И тогда её пронзила невыносимая боль, не физическая, гораздо страшнее — боль от предательства, от загубленной жизни, от рухнувших надежд, рассыпавшихся прахом по холодному полу морга. Она скиталась по улицам города, пока ноги сами не привели её к отцовской могиле. Опустившись на колени, она поведала ему обо всем, что случилось, о том, что навеки оказалась в плену у самой тьмы. А впереди — ждала её могила. Скорее, кусты роз, под которым покоилось тело. Тяжело называть матерью ту, что не любвила. Одри с остервенением срывала бутоны роз, земля едва удерживала дрожащие от ярости кусты. Обрывки лепестков и листья подхватывал ветер, унося их в бездонную даль, словно пепел забытых надежд. — Во всём виновата ты! Если бы не ты… — крик девушки резал тишину их особняка, а пальцы впивались в сырую землю. — Если бы отец был жив, всё было бы иначе… Она прижала ладони к лицу, но кожа оставалась чистой, в то время как внутри разливалась густая, разъедающая душу чернота. — Ненавидь… Так будет легче. Пусть тьма прорастёт в самую суть твоей гнилой душонки… — зловещий шёпот звучал отовсюду, обволакивая её сознание липкой паутиной безумия. Одри опустилась на колени, безразлично глядя на свои руки. Голос в ее голове становился всё громче, настойчивее. Он плел кружева из обиды и злобы, подталкивая к грани, за которой начиналась бездна. — Зачем я вообще родилась? — прошипела она, обращаясь к холодной земле. — Лучше бы тебя не было! Тогда бы… Тогда бы мы… В горле застрял комок невысказанных упреков. Она задыхалась от собственной ярости, от ощущения безысходности и несправедливости. Отец, погибших от её рук, остался светлым воспоминанием, идеалом, недостижимым образцом. А мать… Мать была эгоистичной тенью, занятой лишь собой и своими прихотями. Ветер усилился, завывая погребальную песнь. Одри подняла голову, всматриваясь в серые, хмурые облака. Капли дождя начали падать на землю, проходя сквозь нее. Она закрыла глаза, позволяя влаге проникнуть сквозь кожу, добраться до самой души представляя её холод. Тот, казалось, уже просочилась в нее: в некогда темно-карих глазах плескалось багровое зарево, а на шее, словно змея, свернулся черный обруч.