Отражение с душой

Тишина в Пустоте была не просто отсутствием звука. Она была субстанцией, тяжелой и безвоздушной, давящей на барабанные перепонки несуществующих ушей. Лололошка стоял перед зеркалом, вернее, перед тем, что выглядело как зеркало в этом лишенном контекста пространстве. В нем не отражался он сам в своей белой футболке и голубых носках в черную клетку. Отражался он. Джон. Его аномальное эго. Джон сидел на невидимом стуле, белый халат резко контрастировал с безжизненной чернотой вокруг. Оранжевые очки он держал в руке, поворачивая оправу пальцами. Его яркие, почти неестественно оранжевые глаза изучали Лололошку с неослабевающей интенсивностью. Каштановые волосы Джона были точной копией его собственных, но все остальное – рост, взгляд, одежда – подчеркивало чуждость. – Ты все ещё не понимаешь, – голос Джона звучал в Пустоте без эха, ровно и настойчиво. – Это не просто твоё нежелание. Это... ограничение. Твоё восприятие заперто в рамках твоего мира. Ты видишь меня как ошибку, глюк. Но я реален. Так же реален, как твои чувства ко мне. Лололошка почувствовал знакомое раздражение, смешанное с усталостью. Эти разговоры в Пустоте стали их странным ритуалом. Он поправил свои голубые очки, за которыми скрывались темно-синие, как океан перед штормом, глаза. – Я понимаю, что ты существуешь, Джон, – ответил он, стараясь сохранять спокойствие. Голос его звучал четко в безмолвии. – Я вижу тебя. Слышу. Но это не меняет сути. Ты – часть зеркала, часть... чего-то, что я не могу объяснить. А я – здесь. В своем мире. Своей жизнью. И то, что ты чувствуешь... – Лололошка запнулся, ища слова, которые не ранили бы, но и не давали ложной надежды. – Это чувство направлено на меня, но оно... одностороннее. Я не испытываю к тебе ненависти, Джон. Но и не люблю. Ты... сложный друг. Очень сложный сосед по зеркалу. В оранжевых глазах Джона мелькнуло что-то – не гнев, скорее досада, смешанная с привычной грустью. Он водрузил очки на каштановые волосы, словно пряча слишком откровенный взгляд. – "Сосед по зеркалу", – повторил он. Губы тронула горьковатая усмешка. – Поэтично. Но неточно. Я не сосед, Лоло. Я – твоё отражение, обретшее душу в этой... пустоте. И эта душа, – он прижал руку к груди, где под белым халатом не билось сердце, но что-то было, – она выбрала тебя. Не по моей воле. Это случилось. Как восход. Как гравитация. Необъяснимо, но непреложно. Лололошка вздохнул. Он знал этот монолог. Знакомые аргументы, знакомое отчаяние в голосе Джона. Он не мог ответить взаимностью, но и отвергнуть окончательно, видя эту искренность, было жестоко. Джон был пленником Пустоты, и его чувство было таким же пленником – сильным, безысходным. – Я не прошу невозможного, – продолжил Джон, его голос стал тише, но плотнее. – Я прошу... шанса. Возможности быть не призраком в стекле, а... реальным. Рядом. В твоем мире. Чтобы ты видел меня не как искажение, а как человека. Пусть даже человека, которого ты не любишь. Чтобы мы могли... говорить. Не здесь, в этой вечной ночи, а там. За чашкой кофе. На улице. Чтобы ты мог убедиться, что я не монстр. Что я учусь... понимать твои границы. Лололошка смотрел на него. На этого высокого, одетого в белое халат ученого, но с глазами, пылающими не научным интересом, а человеческой страстью. Он видел уязвимость за решительностью. Видел тоску по жизни, которой у Джона никогда не было. – И как ты это себе представляешь? – спросил Лололошка осторожно. – Я не маг. Не знаю, как вытащить отражение из зеркала. Это... физика? Метафизика? Безумие? На лице Джона вспыхнула надежда. Он выпрямился. – Я нашёл способ, – произнес он торжественно, но с легкой дрожью в голосе. – Способ вырваться. Не я придумал. Я... нашёл. Здесь. Он махнул рукой вокруг, указывая на бесконечную черноту Пустоты. – Нашёл? Здесь? – Лололошка огляделся скептически. – Джон, здесь ничего нет. Только ты, я и это... зеркало-иллюзия. – Было ничего, – поправил Джон. Его пальцы нервно постукивали по колену широких белых штанов. – А потом... появилась Книга. Просто... материализовалась. Как я. Старая, потрепанная, без названия. Сборник... всего. Абсолютно рандомного. Рецепты пирогов соседствовали со статьями о политике столетней давности, схемами сборки ветряных мельниц... и... инструкциями по любви. По воскрешению. По... перемещению сущностей между мирами. Лололошка почувствовал холодок по спине. "Воскрешение"? "Перемещение сущностей"? Это звучало опасно. Слишком близко к темным сказкам, которые всегда заканчивались плохо. – Ты хочешь сказать, что в этой... книге совпадений... ты нашёл ритуал? – спросил он, стараясь скрыть нарастающую тревогу. – Джон, это же звучит как... – Как безумие? – Джон закончил за него. Он усмехнулся, но без веселья. – Знаю. Я читал. Там было несколько способов. Жутких. Требующих крови, или боли, или вещей, которых здесь просто нет. Но был один... странный. Почти нелепый. Безопасный, как утверждается. Потому что если он не сработает – ничего не случится. Просто... останется как есть. А если сработает... – Что если он сработает неправильно? – вклинился Лололошка. – Что если ты не просто "выйдешь", а разрушишь что-то? Что если это впустит сюда что-то еще? Или... повредит тебя? Джон помолчал. Его оранжевый взгляд стал серьезным, почти суровым. – Риск есть всегда, Лоло. Даже когда ты просто выходишь из дома. Но этот способ... он не требует жертв. Ничьих, кроме, возможно, моей надежды. Он требует лишь действий от тебя. И... минимальной открытости. Ты сказал – не любишь, но и не ненавидишь. В книге написано, что этого... может быть достаточно. Для этого ритуала. Он рассчитан на одностороннее чувство. С пометкой "сомнительно, но попробуйте". Лололошка сглотнул. Он не хотел этого. Не хотел участвовать в сомнительных магических практиках. Но вид Джона, запертого в вечной Пустоте, его настойчивая, пугающая, но искренняя надежда... Он чувствовал ответственность. Как будто его отражение стало его обязанностью. – Что... нужно сделать? – спросил он тихо, уже зная, что согласится. Из жалости? Из любопытства? Из желания просто... прекратить эти мучительные встречи в небытии? Джон замер. Казалось, он боялся, что Лололошка передумает. – Это просто, – начал он быстро, словно боясь, что слова испарятся. – Тебе понадобится зеркало. Настоящее. В твоем мире. Губная помада или любая краска... красного цвета. Листок бумаги. Конверт. И ручка. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, пересказывая заученный текст. – Первое: нарисуй на зеркале помадой... сердечки. Несколько. Неважно, как идеально. Просто символ. Второе: возьми листок. Напиши на нем мое имя. Просто "Джон". И... несколько причин. Почему я должен быть в твоём мире. Не почему ты меня хочешь там видеть, – Джон подчеркнул, – а почему я заслуживаю быть там. Как... сущность. Как человек. Хотя бы три. Потом сложи этот листок, вложи в конверт. Третье: накрась губы этой же помадой. Четвертое: возьми конверт с запиской, прислони его вплотную к зеркалу, прямо на нарисованные сердца. И... поцелуй его. Через конверт, через стекло. Поцелуй должен быть... осознанным. Не механическим. Думай о... о том, что ты даешь мне этот шанс. О том, что я существую. После этого... записка должна исчезнуть. Сердечки с зеркала – тоже. Само зеркало почернеет. Твое отражение пропадет. Ненадолго. Через какое-то время оно вернется. Обычное. Без меня. А я... – голос Джона дрогнул, – я должен буду появиться. Перед тобой. В твоем мире. Лололошка слушал, и его охватывало смешанное чувство абсурда и трепета. Сердечки? Поцелуй через конверт? Причины? Это было так... нелепо. Так далеко от его рационального мира стримов и бытовых забот. Но в глазах Джона горела такая неподдельная вера, такая жажда жизни, что сомнения казались мелочными. – Причины... – проговорил он задумчиво. – "Заслуживаю быть там"... Это сложно, Джон. Я тебя почти не знаю. Только то, что ты показываешь здесь. – Знаешь, – возразил Джон мягко. – Знаешь, что я умен. Любопытен. Что я способен на глубокие чувства, пусть и нежеланные. Что я учусь... понимать тебя. Пусть медленно. Что я не злой. Просто... потерянный. Напиши это. Или придумай свое. Главное – искренне. И пятое... – он добавил тише, – пятое – не бойся. Ритуал безопасен. Если не сработает – ты просто потратишь время и помаду. Зеркало восстановится. Я... останусь здесь. В его последних словах прозвучала такая бездонная покорность судьбе, что Лололошку кольнуло в груди. Он взглянул на свои голубые носки в черную клетку – крохотный островок привычного в этом море безумия. – Ладно, – сказал он, и слово повисло в Пустоте, тяжелое и решающее. – Ладно, Джон. Я... попробую. Не обещаю, что смогу найти "правильные" причины. Или что поцелуй будет... осмысленным. Но я попробую. Ради тебя. Ради... возможности просто поговорить за чашкой кофе. Улыбка, которая озарила лицо Джона, была ослепительной. Она преобразила его черты, сделала моложе, уязвимее. В оранжевых глазах вспыхнули искры надежды, ярче любого пламени. – Спасибо, – прошептал он. Голос его звучал хрипло от сдерживаемых эмоций. – Просто... спасибо, Ло. За шанс. Пустота вокруг них начала мерцать, терять четкость. Знак того, что сон Лололошки подходит к концу. – Когда? – спросил Лололошка, чувствуя, как реальность комнаты тянет его назад. – Когда будешь готов, – ответил Джон, его фигура уже расплывалась. – Я буду ждать. Всегда. Помни шаги. И... не бойся.

***

Лололошка открыл глаза. Утро. Знакомый потолок его комнаты. Солнечный свет пробивался сквозь шторы, выхватывая пылинки в воздухе. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно билось часто, как после пробежки. Во рту был привкус пыли и... чего-то нереального, металлического, как после разговора во сне. Он поднялся и подошёл к большому зеркалу в прихожей. Его отражение смотрело на него – каштановые волосы, голубые очки, белая футболка, голубые носки в черную клетку. Обычное. Без оранжевых глаз и белого халата. На миг ему показалось, что в глубине стекла мелькнул отсвет – теплый, янтарный. Но это могло быть игрой света. Весь день Лололошка был рассеян. Мысли возвращались к Джону. К его просьбе. К абсурдному ритуалу. Книга в Пустоте... Сердечки помадой... Поцелуй через стекло... Это было безумием. Чистой воды. Но и образ Джона, его глаза, полные надежды и тоски, не отпускали. Вечером, когда сумерки сгустились за окном, он нашёл старую, почти не использованную красную помаду сестры, оставленную когда-то "на всякий случай". Нашел чистый листок бумаги и конверт. Рука дрожала, когда он подошел к зеркалу. "Это просто жест", – пытался убедить себя Лололошка. "Жест доброй воли. Чтобы он отстал. Чтобы он понял, что я пытался". Он открутил помаду. Ярко-алый цвет показался вызывающим, почти вульгарным в контексте происходящего. Дрожащей рукой он начал рисовать сердечки на холодной поверхности зеркала. Получалось криво, неаккуратно. Одно сердечко съехало вбок, другое вышло слишком большим. Он чувствовал себя идиотом. Потом взял ручку и листок. "Джон". Написал имя. А теперь... причины. Почему он заслуживает быть здесь? 1. Он чувствует. Глубоко и искренне. Даже если это не ко мне. (Правда? Искренне? Лололошка не был уверен, но Джон казался искренним в своей Пустоте). 2. Он умен и любознателен. Он может узнать этот мир. (Это он знал по их разговорам – Джон задавал тысячи вопросов). 3. Он заперт. Это несправедливо. Каждый заслуживает шанса на жизнь, даже странное отражение. (Это было уже из жалости, но звучало убедительно). Он перечитал. Выглядело... сносно. Искренне? Насколько это возможно в такой ситуации. Сложил листок, сунул в конверт, запечатал. Самое сложное. Он накрасил губы. Красный цвет на его губах выглядел чуждо, театрально. Он поднес конверт к зеркалу, туда, где были нарисованы сердечки. Прижал его плотно к холодному стеклу. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал дурацкий румянец на щеках. "Дай ему шанс", – подумал он, сосредотачиваясь на образе Джона, на его оранжевых глазах, полных ожидания. "Просто... появись. И давай разберемся. Без этой... любви". Он наклонился и прижал губы к конверту, к месту, где под ним должно было быть одно из нарисованных сердец. Поцелуй был коротким, сухим, больше похожим на прикосновение. Но он вложил в него все свое намерение, всю свою странную решимость помочь зеркальному пленнику. Отстранился. Произошло почти мгновенно. Конверт в его руке... растворился. Не сгорел, не исчез в дыму – просто перестал существовать, как стираемая картинка. Ярко-красные сердечки на зеркале поблекли, стали прозрачными и исчезли без следа. А само зеркало... потемнело. Не стало черным как смоль, но превратилось в глухую, непроницаемую темную поверхность, как закопченное стекло. Его отражение пропало. Лололошка замер, затаив дыхание. В комнате было тихо. Слишком тихо. Он смотрел на черное зеркало, ожидая... чего? Взрыва? Появления Джона прямо здесь? Но ничего не происходило. Только его собственное дыхание и тиканье часов в соседней комнате. "Не сработало", – подумал он с облегчением, смешанным с... разочарованием? Нет, не разочарованием. Сожалением? Возможно. Но в первую очередь – облегчением. Ритуал был выполнен. Он попробовал. Теперь можно жить дальше. Джон поймет. Надеюсь. Он повернулся, чтобы уйти, как вдруг услышал... звук. Тихий, как падающая пылинка. Щелчок. Он обернулся назад. Зеркало снова было просто зеркалом. В нем четко отражалась его комната, дверной проем... и он сам, с чуть растерянным лицом и следами красной помады на губах, которые он забыл стереть. Ничего. Абсолютно ничего. Никакого Джона. Лололошка тяжело вздохнул, поднес руку к губам, чтобы стереть помаду. "Ну что ж...", – начал он думать, как вдруг его взгляд скользнул мимо собственного отражения, к отражению дверного проема позади него. В проеме, там, где в реальной комнате никого не было, в зеркале стояла фигура. Высокая. В белом халате. Каштановые волосы. Оранжевые очки на голове. И глаза... яркие, как расплавленный металл, широко открытые, с невыразимой смесью изумления, восторга и первобытного страха, смотрели прямо на него. Не на его отражение. На него самого, стоящего перед зеркалом. Джон. Он был здесь. В отражении комнаты. Но не в самой комнате. Лололошка медленно, очень медленно начал поворачиваться, сердце бешено колотясь, готовое вырваться из груди. Его рука с помадой замерла в воздухе. Поворот казался бесконечным. Каждый градус раскрывал новый фрагмент реальности за его спиной, которую его мозг отчаянно не хотел признавать. Сначала – край белого халата, небрежно ниспадающий с высокой фигуры. Потом – широкие белые штаны. Белые носки на полу. Пальцы длинных рук, слегка сжатые в кулаки от напряжения. И наконец – лицо. Каштановые волосы, чуть более взъерошенные, чем в Пустоте. Оранжевые очки, съехавшие на лоб, открывая глаза. Эти самые глаза – ярко-оранжевые, неестественные, гипнотические – были прикованы к нему. В них бушевал ураган эмоций: первобытный страх перед незнакомым миром, оглушающее изумление от самой возможности быть, и... та самая, знакомая до боли, сосредоточенная, всепоглощающая надежда. На него. Джон стоял, застывший, как статуя. Он не дышал. Или дышал так тихо, что это было неслышно. Его грудь под белым халатом не двигалась. Он просто был. Материализовавшийся призрак. Ожившее отражение. В его реальной комнате. Лололошка почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не метафорически. Буквально. Комната закружилась, яркие пятна поплыли перед глазами. Он инстинктивно схватился за край тумбы под зеркалом, чтобы не упасть. Звук его движения – скрип ламината под ногой, шорох ткани – заставил Джона вздрогнуть. Оранжевые глаза расширились еще больше. – Л... Ло? – Голос Джона прозвучал в реальности впервые. Он был тише, чем в Пустоте, чуть хрипловат, как у человека, который долго не говорил. Но в нем была та же вибрация, тот же тембр. Он произнес имя осторожно, как будто боялся, что звук разрушит хрупкую реальность его существования. Лололошка не мог ответить. Горло сжал спазм. Он мог только смотреть. Смотреть на это невозможное существо в его квартире. На оранжевые глаза, которые теперь смотрели на него не через барьер стекла, а напрямую. Расстояние между ними было не больше трех шагов. Он чувствовал... ничего. Ни тепла, ни холода, ни запаха. Только присутствие. Осязаемо-неосязаемое, как давление перед грозой. Джон медленно, с величайшей осторожностью, поднял руку. Не к Лололошке. К себе. Он смотрел на свою ладонь, переворачивал её, сжимал пальцы в кулак и разжимал. Каждое движение было осторожным, изучающим, как будто он впервые обрел плоть. Потом он опустил руку и снова уставился на Лололошку. – Это... – он снова запнулся, искал слова, ощупывая их, как новую кожу. – Это и есть... воздух? Свет? Пространство? – Его взгляд скользнул по комнате – по дивану, по экрану компьютера, по книжным полкам. В оранжевых глазах отражалось чистое, детское изумление. – Оно... пахнет. – Он сделал неуверенный вдох. – Пылью? Книгами? Тобой... Лололошка наконец нашел в себе силы пошевелиться. Он отпрянул на шаг назад, спиной к стене. Движение было резким, инстинктивным. Страх, который притупился во время ритуала, накрыл его с новой силой. Этот человек... это нечто... было в его доме. Настоящее. Осязаемое? Он еще не знал. – Не подходи! – его голос прозвучал резко, хрипло. – Не... не двигайся! Джон замер мгновенно. На его лице промелькнула тень боли, быстро смененная пониманием и... покорностью. Он опустил глаза. – Я не причиню тебе вреда, – прошептал он. Голос его дрожал. – Я обещал. Я... учусь. – Он поднял взгляд, полный мольбы. – Просто... позволь мне стоять здесь. Позволь... чувствовать это. Пожалуйста. Лололошка сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Адреналин бил в виски. Он смотрел на Джона – на его высокую, чуть склоненную фигуру в белом халате, на его руки, висящие вдоль тела, на опущенную голову с оранжевыми очками в каштановых волосах. Он выглядел не опасным. Выглядел потерянным. Огромным, нелепым, чужеродным ребенком в мире, который его не ждал. И в этот момент Лололошка понял. Ритуал сработал. Не так, как он ожидал. Джон не появился взамен отражения. Он появился вместе с ним. Как отдельная сущность. Отражение в зеркале вернулось – его собственное. А Джон... Джон стоял здесь. В его мире. Бегство закончилось. Начиналось нечто совершенно новое, страшное и невероятное. И первый вопрос, который пронесся в голове Лололошки, заставив его сглотнуть ком в горле: "Что теперь делать с живым, дышащим (дышит ли он?), влюбленным отражением в белом халате посреди моей гостиной?" Он не знал ответа. Знакомый румянец стыда и смущения снова залил его щеки, смешиваясь с остатками страха и абсолютной растерянности. Приключение только начиналось.