Отражение с душой

***

Осознание ударило не громом, а тихим, настойчивым щелчком где-то глубоко внутри, как замок, открывающий давно запертую дверь. Лололошка смотрел на новую записку, прилепленную к краю монитора: "Ты сегодня просто космос! Помни про обед!". Рядом, как всегда, лежала плитка его любимого темного шоколада с морской солью и стакан свежего мятного чая. И вместо привычного смущенного ворчания или теплой благодарности, его накрыла волна… чего-то другого. Острого, сладкого, пугающего. Он влюбился. В Джона. Мысль повисла в воздухе комнаты, невероятная и неоспоримая. Не "нравится", не "привык", не "благодарен". Именно влюбился. Как в клише ромкома, только объектом был не сосед или коллега, а существо из зеркального измерения в белом халате и с оранжевыми глазами. Его щеки вспыхнули жарким румянцем, сердце застучало как сумасшедшее. Страх – страх перед абсурдностью, перед неизвестностью, перед силой этих новых чувств – сплелся со странной, головокружительной радостью. Радостью от того, что его кто-то так… видит. Заботится. Помнит о каждой его слабости к карамелькам и латте. Подарки и записки не прекратились. Напротив. Они множились, как грибы после дождя. К шоколаду добавились изысканные трюфели, к мятному чаю – редкий сорт холодного кофе с мятным сиропом. Появились маленькие, нелепые подарки: брелок в виде камеры (намек на его стримерство?), блокнотик для идей с надписью "Гений внутри", мягкий плед для тех вечеров, когда он "зависал" за монтажом. И записки… Они стали длиннее, теплее, менее формальными. "Спасибо, что ты есть", "Твоя улыбка – лучший кофеин", "Не могу дождаться вечера, чтобы услышать, как прошел твой день". Каждый подарок, каждая строчка вонзались прямо в сердце, усиливая смущение и навязчивые мысли. Лололошка ловил себя на том, что ищет глазами Джона, когда тот дома. Замечал, как задерживает взгляд на его профиле, когда тот что-то читает у окна. Прислушивался к звуку его шагов. Абсурдная реальность, в которой он жил, постепенно обрастала привычными, почти домашними деталями: запах Джонова чая по утрам, звук его тихого смеха над чем-то в телефоне, белый халат, висящий на спинке стула. Недели текли, стирая острые углы страха. Они стали больше говорить. Не только о быте или предпочтениях, но и о мелочах дня, о глупостях, о воспоминаниях Лололошки (у Джона своих почти не было). Разговоры были легкими, наполненными неловкими паузами, которые постепенно становились комфортными, и вспышками смеха. И с каждым таким разговором, с каждым взглядом, в котором Лололошка ловил все ту же преданную нежность, его чувства крепли, наливаясь уверенностью и теплом. Но однажды вечером, после особенно дурацкого и при этом невероятно милого разговора о том, похожи ли облака на вату или на сахарную пряжу, навязчивые мысли о влюбленности достигли пика. Они жужжали в голове, как разъяренные пчелы, не давая сосредоточиться ни на монтаже, ни на чем. Сердце колотилось, щеки горели. Он чувствовал себя загнанным в угол собственными эмоциями. Молчать дальше было невозможно. Нужно было… что-то сделать. Отчаяние – сладкое, нервное, пьянящее – подтолкнуло его к решимости. Быстро, пока не передумал, он схватил листок бумаги и ручку. Мысли путались, слова казались слишком громкими или слишком мелкими. Он писал, почти не думая, выводя буквы с нажимом: Джон. Я не знаю, как это сказать вслух. Боюсь. Стесняюсь. Чувствую себя идиотом. Но молчать больше не могу. Твои записки, твои подарки, твоя забота... Ты сам. Ты ворвался в мою жизнь как торнадо из зеркала, и сначала я только хотел убежать. А теперь... А теперь я ловлю себя на том, что жду твоей улыбки утром. Что мне тепло от твоих глупых комплиментов. Что мне нравится, как ты смотришь на меня своими оранжевыми глазами, даже если это до сих пор немного жутковато. Я не понимаю, как и почему. Это безумие. Но... Я думаю, я тоже тебя люблю. Или очень-очень сильно влюбляюсь. И мне страшно. И... невероятно хорошо от этой мысли одновременно. Не знаю, что будет дальше. Но я хочу попробовать. Если ты еще не передумал. Лололошка. Он не перечитывал. Не дал себе шанса струсить. Просто сложил листок пополам, написал сверху "Джону" и положил его прямо на клавиатуру своего компьютера – самое заметное место. Потом, на одном дыхании, схватил телефон, наушники, ключи и почти выбежал из квартиры, хлопнув дверью. Ему нужно было воздуха. Пространства. Шума в наушниках, чтобы заглушить безумный стук собственного сердца. Пройтись. Остыть. Обдумать бездну, в которую он только что шагнул.

***

Джон вернулся чуть позже, чем обычно. На его лице светилась привычная усталая, но довольная улыбка. В руках он нес небольшой бумажный пакет из кондитерской – внутри пряталась коробочка с новыми экзотическими карамельками, которые, как он вычитал, должен оценить истинный гурман сладкого. Он уже представлял, как Лололошка откроет коробку, как его глаза загорятся любопытством и радостью, как он пробормочет что-то смущенное, но благодарное. Переступив порог, Джон сразу почувствовал необычную тишину. Не просто отсутствие звука монтажа или музыки – а напряженную, пустую тишину. "Ло?" – тихо позвал он, снимая кроссовки. Ответа не было. Он прошел в комнату Лололошки, намереваясь оставить пакет на столе рядом с компьютером. И замер. На клавиатуре, там, где обычно лежали его записки или сладости, лежал аккуратно сложенный листок бумаги. С его именем. Сердце Джона, которое все еще училось биться по-человечески, сделало странный толчок. Он медленно подошел, отложив пакет с карамельками. Взял листок. Развернул. Начал читать. Первые строчки вызвали лишь легкое недоумение и тревогу. "Боюсь. Стесняюсь. Чувствую себя идиотом..." Что случилось? Что он сделал не так? Но по мере чтения, слово за словом, строчка за строчкой, его лицо начало меняться. Недоумение сменилось изумлением. Изумление – недоверием. А потом... Потом по лицу Джона, обычно столь сдержанному, разлилась волна такого чистого, безудержного, ослепительного счастья, что казалось, комната наполнилась солнечным светом даже в вечерних сумерках. Его пальцы сжали листок так, что бумага смялась. Он перечитал последние строки еще раз. И еще. Я думаю, я тоже тебя люблю... ...мне страшно. И... невероятно хорошо от этой мысли одновременно. ...хочу попробовать. Джон засмеялся. Тихий, счастливый, немного истеричный смех, вырвавшийся вопреки всем его попыткам контролировать эмоции. Он прижал смятый листок к груди, туда, где под белым халатом теперь билось настоящее, живое сердце, наполненное до краев ответной любовью. Его Лоло. Его стример. Его человек. Его мир. Любил. Или влюблялся. Это было все равно, что получить ключ от рая после вечности в Пустоте. Он знал, что сделает, когда Лололошка вернется. Знал абсолютно точно. Осталось только ждать. Каждая минута тянулась как час.

***

Лололошка бродил по улицам до темноты. Музыка в наушниках не помогла – мысли о записке, о возможной реакции Джона кружились в голове бесконечной каруселью. Страх ("Он подумает, что я сумасшедший!") боролся с надеждой ("А вдруг он будет счастлив?"). Смущение ("Как я вообще мог такое написать!") смешивалось с робкой радостью ("Но это же правда!"). Ноги сами принесли его обратно к подъезду. Он медленно поднялся по лестнице, ключ дрожал в его руке. Глубокий вдох. Щелчок замка. Дверь открылась. И прежде чем Лололошка успел хоть что-то разглядеть в прихожей, на него буквально налетела высокая фигура в белом. Сильные руки обхватили его за талию, подхватили, закружили в стремительном, неловком, но невероятно крепком объятии. Запах свежего воздуха, чего-то сладковатого (карамельки?) и просто Джона ударил в нос. – Ло! – голос Джона звучал хрипло от счастья, губы коснулись его щеки в быстром, горячем, чуть неуклюжем поцелуе. – Ты… ты не представляешь! Я… – Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, держа все так же крепко за талию. Оранжевые глаза за очками сияли, как два маленьких солнца, в них не было ни капли сомнения или насмешки, только чистая, безудержная радость и облегчение. – Твоя записка… Это… это лучшее, что у меня когда-либо было! Лучше всех сладостей, всех звезд в Пустоте! Ты… ты любишь! Или влюбляешься! Это неважно! Это взаимно! Очень-очень взаимно! Лололошка стоял, ошеломленный, прижатый к Джону, чувствуя биение чужого (но уже такого знакомого) сердца через тонкую ткань своей футболки. Его страх, его сомнения растаяли под теплом этого объятия, под сиянием этих оранжевых глаз. Он видел только искренность. Только ответное чувство, такое же огромное и нелепое, как его собственное. Вопросов не было. Было только понимание и волна нежности, сильнее страха, сильнее смущения. Он не стал ничего говорить. Вместо этого его руки сами поднялись, обвили плечи Джона. Он притянул его чуть ближе, наклонился и мягко, очень осторожно, почти вопросительно, прикоснулся губами к его губам. Это был не страстный поцелуй. Это было тихое прикосновение, признание, обещание. Но для Джона это стало всем. Он издал тихий, сдавленный звук – смесь вздоха и рыдания счастья – и ответил на поцелуй с такой нежностью и благодарностью, что у Лололошки перехватило дыхание. Руки Джона сомкнулись на его спине еще крепче, прижимая к себе, как самое дорогое сокровище. Они стояли так в тесной прихожей, в свете единственной лампочки, потерянные во времени и пространстве, нашедшие друг друга через невозможное. Зеркальный призрак и его стример. Два сердца, бьющиеся в унисон наконец-то открыто, без стен и Пустоты между ними. Начало чего-то страшного, невероятного и бесконечно желанного. Где наконец-то Джон получил то, что хотел.