Мы уже мертвы

Она знает, что звучит как ведьма из сказки. Её голос дрожит — не королевский, не уверенный, не спасающий. Он уже не похож на голос той, что говорила с королями, разбивала сердца, смеялась в лицо судьбе. Но она всё ещё носит корону. И пока она её носит, она ещё может говорить. — Генрих избавится от меня. Она произносит это тихо, но в комнате становится громко. Она не может понять, правда ли это или она просто хочет, чтобы это было правдой. Потому что если это правда, значит, она ещё может с этим бороться. А если она ошибается, значит, она уже сошла с ума. Джордж стоит у двери, как будто хочет уйти. Но она держит его за руку. Так же, как держала в детстве, когда отец бил кого-то во дворе, и крики были громче ветра. Он всегда находил слова. Или не слова — планы. Нелепые, опасные, безумные. Но всегда — планы. Планы, которые пахли дымом и запретным вином. Планы, которые могли сжечь целое королевство. — Был выкидыш. Она шепчет это как проклятие. Его глаза расширяются, но он молчит. Не спрашивает, давно ли это было. Он знает. Он всегда всё знал. Он видел, как она бледнела, как держалась за подлокотник трона, как улыбалась, когда хотела заплакать. Он видел, как она разваливается на части, и делал вид, что его это не касается. — Никто не знает. Она вздрагивает. Не от боли. От мысли, что ей приходится это скрывать. Что она должна быть королевой, даже когда внутри у неё всё рушится. Даже когда внутри у неё ничего не осталось. — А он… не подпускает меня к своей постели. Она почти смеётся. Это смешно, правда. Королева, которую бросили, как старую игрушку. Он нашёл новую. Простую. Скромную. Как будто это то, чего он хотел. Как будто он когда-нибудь хотел чего-то дважды. Как будто он вообще знает, чего хочет. — Джейн Сеймур. Она произносит это имя так, будто от него пахнет гнилью. Может, и пахнет. Здесь всё пахнет гнилью. Дворец — как могила, в которую впустили солнце. Всё сияет, но внутри — тлен. Каждый шаг — по костям тех, кто был до неё. — Что мне делать, Джордж? Её голос дрожит. Она знает, что выглядит сумасшедшей. Но разве это не безумие — быть правой, но не быть услышанной? Разве это не безумие — видеть, как тебя убивают, и не иметь права кричать? Она ждёт. Он молчит. И в этом молчании она слышит будущее. Топор. Кровь. Толпа, которая будет смеяться. Она не боится смерти. Она боится быть забытой. Боится, что никто не скажет, как она боролась. Как она пыталась. Как она хотела быть чем-то большим, чем просто имя в летописи. — Нужен план, — шепчет она. — Что угодно. Любая идея. Даже безумная. Даже грязная. Даже… — Я не могу быть просто мишенью, Джордж. «Я не хочу быть просто именем в истории. Я хочу быть огнём. Даже если он сожжёт меня саму». Джордж на мгновение замирает. Его пальцы непроизвольно сжимают её руку — не как руку королевы, не как руку сестры, а как руку человека, который может упасть. Его глаза, обычно насмешливые и лёгкие, теперь потемнели. Стали тревожными. Он резко проводит свободной рукой по лицу, словно стирая маску придворного шута, и притягивает Анну ближе, понижая голос до шёпота: — Тише, сестра. Даже здесь у стен есть уши. Его взгляд скользит к двери, словно он видит сквозь неё ожидающие тени. Затем он возвращается к ней. В его движениях — странная смесь привычной братской нежности и чего-то острого, почти дикого. Будто он помнит, как они в детстве прятались от отца и как он шептал ей: «Не бойся, я рядом». Только теперь он боится не за свою жизнь. А за то, что осталось от её. Он отпускает её руку и начинает расхаживать по комнате — шаги нервные, резкие, как будто пол под его ногами не выдерживает тяжести его мыслей. Он останавливается у окна. Сжимает кулаки. Сквозь решётку просачивается свет — красный, медленный, как кровь по камню после обезглавливания. Он не освещает комнату. Он её заражает. — Генрих уже выбрал себе новую куклу? Хорошо. Значит, нам нужен не сын… А кинжал. Только не в прямом смысле, ради Бога. Джордж поворачивается к ней, и в его улыбке вдруг проскальзывает что-то опасное. Не угроза. А приглашение. — Ты забыла, кто мы такие? Болейны не проигрывают. Даже королям. Анна садится на кровать. Не потому, что устала. А потому, что больше не может стоять. — Хорошо, хорошо, кинжал… Мне это нравится, — она произносит это так, словно повторяет заклинание. — Мне нравится, что ты говоришь. «Что ты пришёл. Что ты не велел мне молчать. Что ты не сказал: «Ты истеричка». Ты сказал: «Ты не глупа». И это почти любовь». Она смотрит на него. Она просит не о плане. Она просит о спасении. Просит, чтобы он нашёл для неё смысл, который не развалится, как её тело изнутри. — Но какой кинжал, Джордж? Что это будет? Её голос тихий, но резкий. Как будто она уже держит кинжал в руках. Но не знает, куда ударить. Джордж садится рядом. Слишком близко. Как в детстве. Когда они плели интриги, как паутину, и считали, что могут поймать в неё весь мир. Но теперь в его пальцах не нити. Теперь он хватается за бархат. Как будто может вырвать из ткани ответ. Как будто в этом покрывале — суть их судьбы. — Информация, Анна. Тысяча мелких ниточек, за которые можно потянуть. Он наклоняется. Его дыхание обжигает кожу. — Генрих боится заговоров больше, чем чумы. А что, если ему «станет известно», что Сеймуры связаны с… скажем, со сторонниками старой веры? Или с теми, кто шепчется о принцессе Марии? Она слышит не просто план. Она слышит: он готов убивать словами. Он готов играть в Бога. Он готов пойти туда, куда другие не решаются. Он откидывается. Его глаза лихорадочно блестят. Не от азарта. От чего-то более мрачного. Более болезненного. Что-то в нём тоже ломается. Или уже сломалось. — Мы найдём, что бросить им под ноги. А ты… тебе нужно снова стать его грозой и отрадой. Он хватает её за подбородок. Грубо. Почти жестоко. — Ты не Екатерина. Ты та, кто нарушала правила. Так нарушай их снова. Анна смотрит на него, но видит не его. Она видит Генриха. Его губы, которые больше не целуют. Его глаза, которые стали холодными, как камень. Его руки, которые больше не тянутся к ней. Но она знает: Генрих — не человек. Он — переменная, которую нельзя вычислить. Уравнение, которое всегда лжёт. — Сплетни, — шепчет она, и голос её дрожит. — Он не поверит. Как может поверить тот, кто уже выбрал свою ведьму? В его глазах я уже не женщина. Я — причина. Порча. Проклятие на урожае, на крови, на его собственной плоти. Нет сына — виновата королева. Нет покоя — виновата королева. А он? Он не в своём уме. Или, хуже — в своём. Именно таков он и есть. Он просто больше не человек. Он — трон, который требует крови. Её голос срывается. Она знает, что тоже не в своём уме. Она чувствует это. Закрывает глаза. Словно это может скрыть её безумие. — Кто-то нашептывает ему. Не слова — капли яда, которые капают ему в ухо, пока он спит. Говорят, что я вредна. Что я не рожу сыновей, потому что не хочу. Что мой смех — маска. Что моё сердце пусто. А он слушает. Потому что хочет верить. Она открывает глаза. Они горят. Не от страха. От боли. — Прости, — шепчет она. — Я не хочу, чтобы ты видел меня такой. Слабой. Не в себе. Как будто я уже не королева, а тень, которую стены собираются проглотить. Но, может, это и к лучшему. Потому что тень нельзя казнить. Её руки дрожат. Не от страха. От того, что всё внутри неё разбегается в разные стороны. Она чувствует, что её разум — не её. Как будто кто-то управляет её голосом, её мыслями, её телом. Как будто она — не королева. А предмет, который вот-вот разобьют на глазах у публики. — Посмотри, во что я превратилась… Джордж резко встаёт. Его тень падает на Анну. — Ты не слабая. Ты в ловушке, как лиса с перебитой лапой. Но мы вытащим тебя. Клянусь. Его голос — не утешение. Это обещание. Или проклятие. Он хватает со стола кубок с вином — тяжёлый, золотой, напоминающий о праздниках, которых больше не будет, — и швыряет его в камин. Искры взлетают вверх. — Если он неразумен, значит, ему нужен зрелищный удар. Не сплетни. Факт. Он садится перед ней на корточки, словно хочет быть на одном уровне с её болью. Он сжимает её холодные пальцы в своих, и в этот момент они снова становятся детьми, которые прячутся от отца в саду. — Послушай. У меня есть друг в свите Сеймуров. Он скажет, что видел, как Джейн получала письмо от епископа Фишера… Или молилась перед портретом Екатерины. Неважно. Главное, чтобы Генрих узнал об этом не от нас. Пусть думает, что правда сама его нашла. Его голос становится твёрже. — А ты… Ты оденешься в чёрное и золотое. Как будто ты уже мертва. Или как будто собираешься кого-то убить. Ты выйдешь на бал, как тогда, в первый раз. Без страха. Без просьб. Он ненавидит страх — тот выдаёт его собственную слабость. Он вдруг прижимает её ладонь к своему сердцу. Под тонкой тканью — бешеный ритм. Не страха. Не любви. А чего-то ещё. Чего-то, что бьётся в такт её дыханию. — Ты дрожишь? Дрожи. Но потом — бей. Она смотрит на него. Его лицо — слишком близко. Слишком знакомо. Как будто они не брат и сестра, а два осколка одного зеркала, разбитого об пол. Она хочет что-то сказать. Хочет согласиться. Но её голос, как будто не её. Как будто за неё говорит кто-то другой. — Мне нужен сын… Он успокоится, когда у него будет сын… — Она бормочет это как заклинание. — Он… успокоится. Она повторяет это, и в её голосе звучит не просто надежда. В нём — обряд. Молитва. Приказ. Приговор. Потому что, если она повторит это достаточное количество раз, возможно, её желание сбудется. Может быть, у неё родится ребёнок. Может быть, Генрих снова станет её королём. Или хотя бы человеком. Но внутри неё — пустота. Та, что знает: ребёнок не спасёт её. Он просто отсрочит падение. Он просто даст Генриху ещё один повод её ненавидеть. Или — ещё один способ её убить. Джордж вдыхает резко. Он сжимает её плечи. Не ласково. Не как брат. Как будто он хочет ускорить неизбежное — разрушить то, что уже дало трещину. — Сын? Он почти шипит. Голос срывается на хрип. — Анна, очнись! Теперь он не позволит тебе даже прикоснуться к нему. Ты думаешь, он позволит тебе родить наследника, когда уже выбрал себе новую куклу? Он трясёт её. Не жестоко. Отчаянно. Как будто хочет вытрясти из неё иллюзии, которые убьют её быстрее, чем Генрих. — Ты знаешь, что он сделал с Екатериной. С другими. Он не хотел их убивать. Он просто… разлюбил. Оставил их умирать в одиночестве. Назвал их предателями. Забыл их имена. Внезапно он отпускает её. Резко встает и отшатывается. Проводит рукой по лицу, словно стирая что-то, что он не хочет чувствовать. Когда он снова говорит, его голос срывается. — Я не позволю ему сделать тебя… изгнанной женой. Или того хуже. Его взгляд устремляется к двери. Как будто за ней уже стоит палач. Или Бог. Или оба сразу. И тогда — в его глазах вспыхивает не просто мысль. Решение. — Есть другой путь. Опасный. Но если ты хочешь сына… он может быть твоим. И моим. Он произносит это так, словно это заклинание, которое он давно держал на языке, но не решался произнести вслух. И больше ничего не говорит. Потому что слово «инцест» — слишком тяжёлое, чтобы его произносить. Но оно висит между ними. Он смотрит на неё. Ждёт. Анна вздрагивает. Не от ужаса. Не от отвращения. От понимания. От того, что внутри неё пробуждается нечто, что давно должно было умереть. Это — единственная дверь, которая ещё не заперта. Это — грех, но не худший из тех, что уже совершены. Это — план, и объятия, и обещание, и приговор. Она поднимает на него взгляд. Словно видит его впервые. Не брата. Не придворного. Не шута. А человека, который готов уйти с ней в ад, чтобы не дать ей погибнуть одной. — Ты предлагаешь… Она осматривает его. С головы до ног. Его лицо — слишком знакомое, слишком чужое. Кожа, которую она целовала в детстве, когда боль была другой. Глаза — те же, что смеялись над придворными, играли в опасные игры, видели её до крови и после. Теперь в них не шутка. Теперь в них — обещание. И она кивает. Не сразу. После долгой, тяжёлой паузы — той, после которой уже нельзя отступить. Потому что тело уже знает, что воля приняла решение. Но она не может смотреть ему в глаза. Отворачивается. Словно даже взгляд на него — это уже начало конца. — Если узнают… нас казнят. Тебя будут пытать медленно, чтобы ты назвал моё имя снова и снова. Я — твоя сестра, но ты всё ещё мужчина. А он — король. И собственник. Это будет не просто измена. Это будет оскорбление его крови, его власти, его божественного права. Хуже предательства. Хуже ереси. Это будет… проклятием. Не для нас. Для него. Для всех, кто после. Джордж смеётся. Он звучит почти безумно. Потому что смех — это последнее, что остаётся человеку, когда он уже знает, что умрёт, но ещё не знает, будет ли это красиво. — Они уже пытаются нас казнить, сестра. Просто ещё не подписали приговор. Его пальцы впиваются в её подбородок не жестоко, но с силой, словно он хочет удержать её на краю пропасти. Заставить смотреть. Заставить видеть. Он наклоняется. Его губы почти касаются её уха. Дыхание обжигает. — Тогда давай совершим настоящее колдовство. Проклянём Тюдоров и их кровь. Он отстраняется. Его взгляд дикий. Его поза — вызов. Он стоит перед ней, как человек, который уже бросил вызов миру и ждёт, что кто-то его примет. — Но только если ты готова сжечь все мосты. Если нет — мы придумаем что-нибудь другое. Он делает шаг назад. Даёт ей пространство. Но его руки дрожат. Не от страха. От волнения, от ожидания, от желания, которое она не может назвать. — Выбирай сейчас. Потом пути назад не будет. Анна хватает его за дрожащую руку. Сжимает. Крепко. Держится за него, как за остатки чего-то целого, хотя всё уже треснуло. Как будто он — её спасение или погибель. Она притягивает его к себе. Откидывается на кровать. Шелестит ткань. Сбивается дыхание. Она замирает. И вдруг начинает плакать. Не от слабости. От осознания того, что она больше не может быть той, кем была. — Ты… — Её голос дрожит, но слова звучат как признание. Она тянет его за руку. Ближе. Так близко, что их сердца бьются в унисон. — Сейчас? Или… позже? Она спрашивает, но уже знает ответ. Безумие отступает. Его место занимает принятие. Обречённость. Джордж на мгновение замирает. У него перехватывает дыхание. Он смотрит на неё — на растрёпанные волосы, на ещё не высохшие слёзы, на дрожащие губы, но уже не от страха. А от готовности. — Сейчас, — его голос хрипит. — Пока у нас ещё есть эта комната. Пока он не запретил тебе видеться со мной. Он касается её щеки. Нежно. Почти неуверенно. Как будто он всё ещё помнит, что они — не просто мужчина и женщина, а брат и сестра, и что всё, что они делают, — не просто любовь, а объявление войны Богу и миру. Но затем его пальцы впиваются в её плечи. Резко. Болезненно. Как будто он боится, что она передумает. Что она встанет. Что она уйдёт. Что она откажется от них. — Если мы это сделаем… ты больше не сможешь смотреть мне в глаза. Его губы прижимаются к её виску. Не поцелуй. Клятва. Печать. Обещание, написанное кровью. — Последний шанс сказать «нет», сестра. Но он уже притягивает её ближе. В его движениях нет сомнений. Только ярость. Только месть. Только они вдвоём против всего мира. Анна не закрывает глаза. Она смотрит на него. Как будто хочет запомнить. Каждую морщинку у глаз, каждый вздох, каждое движение тени на его лице. Её пальцы касаются его лица. Медленно. Как будто она тоже хочет убедиться, что он реален. Что он не исчезнет, как исчезли все остальные. — Я смогу смотреть тебе в глаза. Её голос звучит шёпотом, но в нём — всё, что она не может сказать вслух. — Мы в детстве посадили лимонное дерево, и оно прижилось. Она кивает. Не себе. Ему. — Сейчас мы снова что-то сажаем. Не семя. А грех. В самое сердце порядка. И он… вырастет. Даже если корни будут питаться нашей кровью. Её губы касаются его щеки. Болезненно нежно. Целует. Не как сестра. Не как королева. Как женщина, которая знает, что умрёт, и не хочет умирать в одиночестве. — Ты в моём сердце, Джордж. Что бы ни случилось. Джордж задерживает дыхание. Его лицо — слишком близко. Его глаза — слишком открыты. Она видит в них всё, о чём он не говорит: страх, любовь, смерть и то, как он уже прощается с собой. Когда её пальцы скользят по его коже, он вздрагивает, как будто она касается раны, которую он скрывал годами. — Лимонное дерево… Он повторяет это как заклинание. Хрипло. Надломленно. Словно пытается вернуть себе детство, которое они потеряли. — Оно засохло через месяц, Анна. Мы забыли его полить. Его голос звучит так, будто он пытается рассмеяться, но всё, что выходит из его рта, — это боль. Он наклоняется. Прижимается лбом к её плечу. Его руки обвивают её талию слишком сильно, как будто он хочет вжать её в себя, впитать в себя, сделать её частью себя, как будто только так она останется с ним навсегда. — Ты умрёшь в моём сердце. А я — в твоём. Этого достаточно. Он поднимает голову. В его глазах теперь не просто решимость. Тьма. Необратимость. Начало конца. — А теперь молчи. И не плачь. Мы больше не дети. Его губы находят её. Не нежно. Не как брат. Как человек, который знает, что завтра их обоих может не стать. Анна отвечает на его поцелуй. Хотя не должна. Хотя это мог быть просто акт. Просто семя. Просто план. Просто месть. Но она хочет его поцеловать. Хочет. Жаждет. Голодает. Она прикасается к нему. Не как к брату. Не как к заговорщику. Как к единственному человеку, который её не бросил, к единственному, кто не отвернулся, к единственному, кто видел её настоящую, даже когда она уже не знала, кто она. Она прижимает его к себе. Его тело — как щит. Его дыхание — как огонь. Его сердце — как барабан войны. И в этот момент — она больше не королева. Она просто женщина, в объятиях единственного человека, которому она может доверить не только свою жизнь, но и свою смерть. За окном ветер бьётся о стены, будто пытается разбудить дворец. Но дворец не просыпается. Он помалкивает. Как будто вся Англия знает, что творится внутри, и отворачивается, пряча лицо в туман. Что-то ломается. Не только плоть. Не только закон. Что-то начинается. Что-то, что нельзя будет остановить. Даже казнью. Джордж вздрагивает, когда её губы отвечают ему. Его пальцы впиваются в её волосы, сплетаются с ними, словно он хочет стереть все мысли, все границы между ними. Словно он хочет стереть прошлое, настоящее, имена, кровь, законы и оставить только это. — Ты… — его голос срывается, когда она прижимает его к себе, — должна была остановить меня. Но он не останавливается. Его поцелуй становится глубже. Жестче. Зубы царапают её нижнюю губу. Он вдруг отстраняется. Тяжело дышит. Глаза лихорадочно блестят. — Ненавидь меня потом. Проклинай. Но не жалей. Его руки скользят под её платье. Резко. Почти грубо. Не потому, что он не хочет быть нежным. А потому, что боится замедлиться. Боится, что если он остановится, если он замедлится, то очнётся, или она очнётся, и поймёт, что они не могут это сделать. Анна неприлично раздвигает ноги, давая ему доступ. Одна нога приподнимается, обхватывает его. — Я прокляну Генриха. Буду его ненавидеть. Но жалеть тебя не буду. Её голос звучит твёрдо. Как будто она уже подписала себе смертный приговор, и не только себе. Как будто она уже слышит, как палач затачивает лезвие, но не отводит взгляда. Джордж издаёт хриплый, почти звериный звук, когда её пятка впивается ему в спину. — Хорошо. Он целует её так, будто хочет вытеснить весь воздух из её лёгких, будто хочет, чтобы она дышала им, а не собой. — Тогда пусть это станет нашим проклятием для него. Пусть наш грех станет его позором. Он входит в неё резко. Без подготовки. Не из жестокости. Из отчаяния. Из осознания, что они уже давно в аду, и единственное, что у них осталось, — это быть вместе в нём. Анна вскрикивает. Не от боли. От чего-то острого, невыносимого, что разрывает её изнутри — не тело, а душу. Джордж прижимается лбом к её плечу. — Если бы я мог… я бы сделал так, чтобы он знал. Чтобы он видел. Его движения становятся яростными, отчаянными, как будто он пытается стереть с неё прикосновения короля, оставить только себя, только их кровь, смешанную в этом безумии. Где-то за стенами часы бьют полночь. Но для них время уже остановилось. Осталось только это: её ногти, впивающиеся ему в плечи, его зубы на её шее, и тихий прерывистый стон, когда он шепчет ей в темноте: — Мы уже мертвы. Так давай умрём вместе.