Крик Ужаса

      Сознание возвращается рывками, будто из меня выдирают из вязкого, ледяного болота.       Первое, что я чувствую — промозглый холод. Он поднимается от асфальта, просачивается сквозь одежду, забирается под кожу.       Тело затекло до того, что кажется чужим. Каждая мышца ноет тупой, тяжёлой болью, как будто меня избивали чем-то тяжелым, пока я валялся в отключке.       Мне требуется нечеловеческое усилие, чтобы разлепить веки. Мир перед глазами плывёт, двоится, распадается на тёмные пятна.       — Чёрт… — вырывается из меня. Я с трудом узнаю свой собственный голос. Он звучит так, будто я орал несколько часов подряд. Может, так и было? Не помню. Я, блять, вообще ничего не помню. В голове сплошной белый шум, как в телевизоре, настроенном на мёртвый канал.       Кое-как отрываю себя от земли. Руки дрожат. Ладони сбиты в мясо. Перчатки без пальцев не спасли — на костяшках сочится сукровица, смешанная с грязью и мелкими камешками, которые въелись в плоть. Я смотрю на свои руки и не узнаю их. Это не мои руки. Мои никогда не были такими… Наверное, я падал. Или полз. Или меня тащили волоком по битому стеклу и гравию. Я представляю, как моё бесчувственное тело тащат за ноги, как голова болтается из стороны в сторону, бьётся о стены, о ступеньки. Меня мутит.       Встаю на четвереньки, как побитая собака. Меня качает. Голова кружится так, что мир вращается перед глазами, и я рефлекторно вцепляюсь пальцами в щели в асфальте, чтобы не улететь в эту круговерть. Тошнота подкатывает к горлу.       — Где это я? — пытаюсь сфокусировать зрение, сморгнуть мутную пелену.       Переулок. Узкий, зажатый между глухими кирпичными стенами. Они все в граффити, но поверх ярких тэгов — каракули сумасшедших, предсмертные записки, нацарапанные гвоздями или осколками стекла.       «Оно смотрит»       «Не выходи на свет»       «Здесь водятся монстры»       «Прости меня, мама»       Последнее особенно отзывается во мне. «Прости меня, мама». Я не говорил ей этого уже… сколько? Год? Два? Я просто исчезал из дома на недели, а потом возвращался и она ничего не спрашивала. Просто кормила меня и укладывала спать.       Краска на стенах облупилась, обнажая старую, почерневшую кладку. В углу огромный ржавый железный контейнер. Из него вываливаются чёрные пластиковые мешки, которые расползаются по асфальту гниющими внутренностями.       Тишина. Густая, вязкая. Такая плотная, что я слышу, как стучит моё сердце.       — Как я сюда попал? — поднимаюсь на ноги. Они ватные, непослушные, колени подкашиваются. Меня шатает, я чуть не заваливаюсь обратно, но успеваю опереться о стену. Холод проникает сквозь серую толстовку, мгновенно добирается до кожи. Меня передёргивает и я отталкиваюсь от стены.       Не помню. Я не помню нихуя.       Только два обрывка в голове: тупая, раскалывающая боль в затылке, будто ударили чем-то тяжёлым и разбитая камера на полу. Моя камера? Чья? Почему она разбита? Я не помню, чтобы у меня была камера. Или была? Чёрт, не помню…       Осколки стекла хрустят под чьими-то подошвами. Моими? Не моими? Я помню эти осколки, помню, как они впиваются в ладони, как кровь капает на пол — кап, кап, кап. Блять, я пытаюсь ухватиться за эти воспоминания, но они ускользают, рассыпаются, как песок сквозь пальцы.       В кармане джинсов что-то резко, пронзительно пиликает. Звук режет по нервам, бьёт прямо в воспалённый мозг.       Телефон. Мой Sony Ericsson W610i — кусок дерьма, который я не могу заменить, потому что деньги уходят на другое. На дозы. На колёса. На порошок и траву. На всё то, что помогает мне забыть, кто я есть и в каком дерьме живу.       «Хмм… Опять бабки на телефоне кончились. Пора двигать, начинает темнеть», — проносится в голове обрывочная, будничная мысль. Она режет своей обыденностью на фоне того адского пиздеца, что творится вокруг.       Мысли скачут, как испуганные крысы в клетке моего черепа. Мечутся, сталкиваются, пищат и кусают друг друга, раздирая сознание на кровавые лоскуты. Я не могу их контролировать. Никогда не мог.       Я вытаскиваю телефон, собираясь просто глянуть на время. Пальцы дрожат. Я смотрю на свои пальцы и вижу, как они трясутся — мелко, противно, неконтролируемо. Это не ломка. Это страх.       На экране мигает значок непрочитанного сообщения. Сердце сжимается от нехорошего, липкого предчувствия. Я открываю сообщение.       «Где ты? Возвращайся поскорее. Начинает темнеть».       Мама.       — Мама… — выдыхаю вслух и звук этого слова отдаётся болью где-то глубоко в груди.       Чувство вины, едкое и липкое, растекается внутри, обволакивает лёгкие, мешает дышать. Она всегда волнуется. Особенно когда темнеет. Знает, что со мной происходит, когда ночь накрывает город своим саваном. Она знает, что её сын — псих. Конченый псих, который однажды не вернётся домой.       Я сунул телефон обратно в карман, не ответив.       Нужно двигаться вперёд. Переулок упирается в арку, ведущую в кромешную тьму тоннеля. За спиной стена, глухая и безжалостная. Вариантов нет. Я не знаю, как сюда попал, и, значит, не знаю, как выйти обратно. Только вперёд.       Сую правую руку в карман толстовки, нащупываю холодный металл. Мой складной нож. Единственная вещь в этом мире, на которую я могу положиться. Единственный друг, который никогда не предавал.       Я вытаскиваю его, привычным движением раскрываю. Лезвие тускло блестит в скудном свете. Провожу большим пальцем по острию, ровно настолько, чтобы почувствовать укол. Кровь. Моя кровь. Она приносит странное успокоение. Это реально. Я ещё жив. Я ещё могу чувствовать боль. А если я могу чувствовать боль, значит, я ещё не в аду.       Хотя кто знает. Может, в аду тоже чувствуют боль. Может, в аду только её и чувствуют.       Шаги гулко отдаются под низкими, давящими сводами тоннеля. Здесь темно хоть глаз выколи. Выставляю руку с ножом вперёд, другой касаюсь стены. Она влажная, липкая, покрытая каким-то грибком, похожим на разросшиеся лёгкие трупа. Под пальцами он пружинит, подаётся, а потом лопается, выпуская зловонную жидкость. Я отдёргиваю руку, вытираю о штаны, но ощущение остаётся. Мне кажется, что моя ладонь заражена, что споры этого грибка проникли под кожу и теперь прорастают там, пуская корни в мою плоть. Представляю, как из пор однажды полезут маленькие, белые, червеобразные ростки, и меня мутит.       Вонь усиливается. К букету из гнили и мочи добавляется что-то новое. Сладковато-приторный запах, как из разрытой могилы. Как от мертвеца, пролежавшего в земле неделю и вдруг потревоженного. Или это не от запаха? Может, я просто на грани истерики?       Поворот. Ещё один. Я иду вперёд, погружаясь всё глубже в этот бетонный лабиринт. Я ёжусь в своей толстовке, глубже натягиваю капюшон, прячась не столько от холода, сколько от реальности. От того, что меня окружает. От осознания того, что я — крыса в лабиринте, где-то в конце этого лабиринта меня ждёт не сыр, а нечто, чему нет названия.       И тут я вижу его.       В дальнем конце коридора, на фоне едва различимого просвета, мелькает силуэт. Человеческий? Нет, неправильное слово. Очертания вроде бы человеческие. Силуэт исчезает за поворотом так быстро, что я не успеваю ничего толком разглядеть.       — А? Что там такое? — инстинктивно, ведомый какой-то самоубийственной смесью страха и адреналинового любопытства, я бросаюсь вперёд. Дурак. Ты всегда был дураком, Саймон. Вечно совался туда, куда не надо. Вечно искал проблемы на свою голову. И находил их, неизменно находил.       Забегаю за переулок. В свете, пробивающемся откуда-то сверху, я вижу пустой коридор. Никого. Ни-ко-го.       Воздух неподвижен, но каждая клетка моего существа орёт о том, что я здесь не один. Что за мной наблюдают. Что-то стоит прямо за моей спиной, и если я обернусь, то увижу его лицо в нескольких дюймах от своего. Я чувствую это затылком, лопатками, позвоночником.       И запах. Едкий, удушливый запах серы. Как от сгоревших спичек. К нему примешивается всё та же трупная гниль. Дрожь в коленях. Бешеный стук сердца. Мой организм, моё тело знает правду. Тело не обманешь. Оно чувствует опасность на уровне, недоступном сознанию. И сейчас оно говорит: «Беги».       А я не бегу. Потому что я идиот.       И тогда замечаю это.       На полу. Прямо от того места, где исчез силуэт, тянется след. Не грязные отпечатки ног. Нет. Жирные, рваные, кровавые полосы. Широкие, как будто кого-то тащили, и этот кто-то цеплялся за пол ногтями, оставляя длинные, извилистые борозды.       Следы ведут к массивной металлической двери справа.       Рядом с дверью, на облупленной кирпичной стене, той же кровью выведена надпись. Почерк неровный, дрожащий, буквы скачут вверх и вниз. Тот, кто это писал, был в ужасе. Он выводил это последними остатками сил. Макал пальцы в собственную кровь, потому что больше нечем было писать.       «Помогите мне»       Я представляю, как он сидел здесь, привалившись спиной к стене, истекая кровью из страшной раны, и выводил эти буквы одну за другой, надеясь, что кто-то придёт. Надеялся, что кто-то спасёт его. Но никто не пришёл. И он умер здесь, в грязи и темноте, в полном одиночестве.       Какая-то часть мозга снова орёт: «Беги!» Но другая, та самая, что в детстве заставляла меня глазеть на мёртвую кошку, замирает, вглядываясь в буквы. Это не постановка. Не тупой розыгрыш. Не хэллоуинский пранк. Слишком уж реальна эта липкая, густая кровь. Я чувствую её запах, и это сводит с ума. Слишком отчаянный этот крик, застывший на стене. Человек, написавший его, знал, что умрёт. Знал, что никто не придёт. И всё равно написал. Потому что надежда — последнее, что умирает. Даже у таких, как мы.       Интересно, что он чувствовал в последний момент? Когда его тащили по грязному бетону, сдирая кожу с ног, с живота, с лица? Когда его кровь впитывалась в пыль, смешиваясь с грязью? Он звал на помощь? Молился? Или просто смотрел в пустоту и ждал, когда всё закончится?       Сглатываю вязкую слюну. Я не хочу знать, кого тащили. Не хочу знать, жив ли он ещё. Не хочу заходить в эту дверь. Но знаю, что придётся. Потому что другого выхода нет. Потому что я в ловушке.       Но потом замечаю: на двери висит ржавый висячий замок с кодовым механизмом. Четыре колёсика с цифрами. Хватаюсь за него, дёргаю, пытаюсь сломать — бесполезно. Нужен код. Четырёхзначный код. Отлично, Саймон, просто блядски отлично. Десять тысяч возможных комбинаций. Я мог бы перебирать их до скончания века, пока не сдохну от голода и жажды прямо здесь, у этой двери. А может, так даже лучше? Может смерть от голода лучше, чем то, что ждёт меня, если я открою эту дверь? Или ту, другую? Не знаю. Я ничего не знаю.       Путь к отступлению отрезан. Назад дороги нет, только стены и эта дверь с кровавой надписью. Остаётся только вперёд. В конец тоннеля.       Там ещё одна дверь. Я толкаю её, она с мерзким скрипом она поддаётся. За дверью коридор. Стены покрыты какой-то слизью, я стараюсь к ним не прикасаться, вжимаю плечи, иду по центру. Впереди лестница наверх. Вернее, то, что от неё осталось. Ступени висят на ржавой арматуре, как сломанные конечности. Всё завалено обломками кирпичей, битым стеклом, истлевшими тряпками, в которых угадывается человеческая одежда. Вижу кусок ткани, похожий на рукав детской курточки. Пути наверх нет. Кто-то позаботился о том, чтобы его отрезать. Кто-то загнал меня в ловушку, как крысу. Как лабораторную крысу в лабиринте, которую заставляют искать выход, пока учёные наблюдают через скрытые камеры. Кто эти учёные? Кто загнал меня сюда? Кто устроил этот адский квест? Не знаю.       Я двигаюсь вперёд, туда, куда ведёт единственный оставшийся проход. Вниз. Ступеньки уходят в осязаемую темноту. Оттуда тянет ледяным сквозняком и запахом сырой земли. Пахнет могилой. Пахнет тем, что ждёт всех нас в конце пути.       Я ступаю на лестницу. Подошвы кед скользят по влажным ступеням. Одно неверное движение и я полечу вниз, ломая кости о бетонные ступени. Я представляю, как моя голова раскалывается о ребро ступеньки, как мозги разлетаются по стенам кровавыми ошмётками, как кровь хлещет из разорванной артерии, и как я, ещё живой, ещё в сознании, лежу на дне лестничного пролёта и смотрю на приближающуюся темноту. Она приходит не снаружи, а изнутри, из разрушенного мозга.       И в этот самый момент снаружи, за стенами тоннеля, оглушительно гремит гром. Я вжимаю голову в плечи и зажмуриваюсь. А потом — вспышка. Ослепительная, белая, как свет операционной лампы. Молния разрывает небо и на одну бесконечную секунду вырывает из тьмы то, что ждёт меня внизу.       Я вижу его.       Всего лишь доля секунды. Но этого хватает, чтобы кровь застыла в жилах. В конце лестничного пролёта стоит он.       Невозможно, противоестественно высокий. Тощий, как узник концлагеря, как скелет, обтянутый кожей, как жертва голодомора, которую забыли похоронить и которая сама вылезла из братской могилы. Абсолютно голый. Его кожа неестественно бледная, почти прозрачная. Сквозь неё, кажется, просвечивают внутренности.       Его тело покрыто шрамами. Как будто кто-то годами резал его на куски, а потом сшивал обратно, оставляя уродливые рубцы. Вижу следы инъекций на сгибах локтей, на шее, в паху, сотни, тысячи следов, и понимаю: эта тварь была наркоманом. Или им был тот, из кого эту тварь сделали.       В руках он держит бензопилу. Огромную, проржавевшую, с красным корпусом. Лезвие покрыто засохшей коркой запёкшайся крови. Представляю, как оно касается моей груди, как вибрирует, вгрызаясь в кожу, в рёбра, в лёгкие, и меня тошнит.       Но самое страшное — его голова, утыканная иглами и шприцами. Они торчат под разными углами, как антенны, настроенные на какую-то нечеловеческую частоту.       У него нет глаз. Только чёрные провалы, пустые глазницы, похожие на две дыры в гниющей тыкве. Но я знаю, чувствую каждой клеточкой своего существа, что эта тварь смотрит прямо на меня. Видит насквозь. Видит все мои страхи, все мои грехи, все постыдные тайны, всё то, что я прячу даже от самого себя.       Свет гаснет так же внезапно, как и появился. Темнота смыкается, становясь ещё более враждебная. Силуэт исчезает, но я всё ещё вижу его. Образ выжжен на моей сетчатке. Я отшатываюсь назад, едва не спотыкаюсь о ступеньки, хватаюсь за шаткие перила. Дыхание перехватывает. Всё внутри вопит: «Беги, Саймон, беги, ёбаный ты неудачник, беги, пока оно не заметило тебя по-настоящему!»       Но ноги не слушаются. Меня трясёт крупной, неконтролируемой дрожью.       Трясущимися руками вытаскиваю телефон. Простое действие, доведённое до автоматизма, требует титанических усилий. Я боюсь уронить телефон. Боюсь, что он выскользнет из пальцев и упадёт в темноту, оставив меня без единственного источника света. Нажимаю кнопку, включая фонарик. Мертвенно-бледный луч прорезает темноту. Он дрожит в такт дрожи моей руки, выхватывая из мрака фрагменты стен и ступенек.       Лестничный пролёт пуст.       Твари нет.       Она исчезла. Растворилась. Будто и не было ничего. Только запах серы и гнили, идущий снизу, подтверждает, что это был не сон.       — Это просто глюк, просто глюк… — шепчу я, успокаивая сам себя, но голос предательски дрожит. — Это всё не по-настоящему.       Но я знаю, что это нихуя не глюк.       Иду вперёд. В проход, который ведёт от лестницы. Он упирается в заколоченный досками выезд, старые, прогнившие доски крест-накрест, ржавые гвозди. Словно кто-то намертво запечатал этот путь. Сказал: «Ты не выйдешь отсюда»…       Сбоку ещё одна дверь. Я толкаю её и она нехотя поддаётся.       Внутри темно, хоть глаз выколи. Телефон в правой руке я держу как факел, продвигаюсь на ощупь. Луч света выхватывает ровную кладку красного кирпича. Свет есть. Хоть какой-то, мать его, свет. Цепляюсь за него, как утопающий за соломинку. Я и есть утопающий. Тону в этом кошмаре.       Тоннель выводит меня на поверхность.       Выхожу из какой-то подворотни прямо на улицы ночного Фэйвесхолма. Или того, что от него осталось.       Город мёртв.       Ни души. Ни одной живой души. Ни огонька в окнах. Ни звука шагов. Ни шуршания шин. Ни далёкого воя сирен. Только мёртвая, звенящая тишина и бледный, мертвенный свет луны, заливающий пустые улицы. Я иду по этому городу-кладбищу, чувствуя себя единственным живым человеком на планете. Или единственным мертвецом, который ещё не понял, что умер. Может, я умер тогда, когда меня ударили по голове? Может, это и есть посмертие? Вечное блуждание по пустому городу в компании твари со шприцами в голове? В этом есть какая-то извращённая логика.       В голову лезут мысли о том, что это, возможно, и есть ад. Мой персональный ад, созданный специально для меня. Где я обречён вечно бродить по пустому городу, убегая от твари со шприцами в голове. И я заслужил это. Я заслужил это за всё, что сделал. За мамины слёзы. За украденные деньги. За ложь. За то, что я слабак, тряпка, наркоман и конченый неудачник. Я заслужил это за тот раз, когда я разбил её любимую вазу, потому что она не дала мне денег на дозу. Господи, какой же я монстр. Может, я и есть монстр? Может, я ничем не лучше той твари, что гонится за мной?       Я бегу вперёд. Гонимый инстинктивным, отчаянным желанием найти хоть что-то живое. Хоть кошку. Хоть крысу. Хоть бомжа, спящего под картонкой. Хоть кого-нибудь, кто скажет мне, что я не один. Узкий переулок, заваленный мусором и битым кирпичом. Я бегу не сворачивая, пока не упираюсь в тупик. Кирпичная стена, на которой кто-то нарисовал чёрной краской лицо, искажённое, кричащее, с пустыми глазницами.       — Пиздец… — выдыхаю я и поворачиваю налево. Там ступенчатая лестница, ведущая наверх, между жилыми домами. Я начинаю подъём. Лёгкие горят, в боку колет, во рту вкус крови, наверное, я прикусил щёку, пока бежал. Или, может, я уже умираю и просто не замечаю этого?       Я выхожу на площадь. Высокий каменный обелиск в центре, старые дома вокруг. Классический Фэйвесхолм. Только мёртвый. Вокруг стоят машины — припаркованные, брошенные, перевёрнутые. У одних выбиты стёкла, другие покорёжены, будто побывали в серьёзной аварии. Третьи просто стоят с открытыми дверцами, как будто водители в панике бежали. Из одной, перевёрнутой на бок, всё ещё мерно мигает аварийка. Я смотрю на эту машину и думаю: «А что, если внутри кто-то есть? Что, если там зажат ребёнок, который не может выбраться, и он сидит там, в темноте, ждёт помощи?» Я делаю шаг к машине, но останавливаюсь. Я не хочу знать, что внутри. Я боюсь того, что могу там увидеть.       И тут тишину раскалывает тяжёлый звук колокола. Он приходит откуда-то из ниоткуда и одновременно отовсюду.       — Чёрт, чёрт, чёрт… — бормочу я, как заведённый, озираясь по сторонам. Мой взгляд мечется по площади, выхватывая детали: мусор, битое стекло, тёмные подтёки на стенах, перевёрнутая детская коляска, из которой свешивается грязное одеяльце. И потом я замечаю здание с чугунной оградой в дальнем левом углу площади, куда ведут ещё одни ступеньки. Я бегу туда, спотыкаясь о каждую неровность. Спотыкаюсь, падаю, разбиваю колени в кровь, но даже не чувствую боли. Поднимаюсь и бегу дальше. Мне плевать. Боль в ноге — это ничто по сравнению с тем ужасом, что гонится за мной.       Поднявшись, я замечаю на земле клочок бумаги. Он придавлен камешком, чтобы не унесло ветром. Ждёт меня. Ждал меня. Как будто кто-то разложил здесь эти кусочки пазла специально для меня. Как будто кто-то ведёт меня по этому аду, оставляя хлебные крошки, и этот кто-то знает меня лучше, чем я сам. Я нагибаюсь, поднимаю листок. Пальцы всё ещё дрожат, и я чуть не роняю бумажку. На обрывке неровными буквами выведено слово: «davidspc». Я сую бумажку в карман джинсов. Знал бы я тогда, что эти куски бумаги не ключ к спасению, а моя путёвка в следующий круг ада.       Упираясь в тупик, я спускаюсь обратно на площадь. Сворачиваю в неприметный проулок направо. Дорогу преграждает белый фургон, и слева, в грязи, валяется ещё один листок. Я нагибаюсь, поднимаю. «unforgettable». Тот же почерк. Ещё один кусочек мозаики в этом бреду. Я смотрю на слово и меня пробирает нервный смешок. «Дэвид Незабываемый». Да уж, это приключение действительно незабываемое. Я никогда не смогу его забыть, даже если очень захочу.       Я возвращаюсь на площадь. Мой взгляд упирается в дом на противоположной стороне.       У порога лежит тыква с вырезанной идиотской рожей. Хэллоуин, мать его. Какой, к чертям, Хэллоуин? Хэллоуин был… Когда был Хэллоуин? Я не помню. Но тыква, блять, реальна. Я подхожу ближе, и запах гниющей тыквы ударяет в ноздри. Вырезанные глаза и рот деформировались, придавая ей ещё более зловещий вид. Она похожа на лицо мертвеца, которое разлагается.       Я вхожу внутрь. Барная стойка из тёмного дерева. Опрокинутые столы и стулья. Разбитые бутылки. Осколки стекла хрустят под ногами, и этот звук в мёртвой тишине города кажется оглушительным. Я боюсь, что этот хруст привлечёт тварь. Боюсь, что она уже здесь, прячется за барной стойкой или в подсобке, и ждёт, когда я подойду ближе.       Всюду царит беспорядок, словно здесь была драка. Или что-то похуже. На полу разбросаны старые, пожелтевшие газеты. Страницы заляпаны бурыми, давно засохшими пятнами. Кровь? Вино? Я не хочу знать. На стенах висят картины. Я присматриваюсь к одной, и меня передёргивает. Это не живопись, это какие-то бредовые, хаотичные наброски. Человеческие фигуры с искажёнными лицами. Одна фигура пытается вылезти из рамы, её пальцы скрючены, ногти сломаны, и я вижу, что на холсте настоящие царапины, как будто нарисованный человек действительно пытался выбраться из своей живописной тюрьмы. Кажется, картины следят за мной из своих рам. Кажется, они тянут ко мне руки, умоляя о помощи, которую я не могу им дать. Я прохожу мимо, стараясь не смотреть на них, но чувствую их взгляды спиной.       В дальней комнате я нахожу старый, громоздкий компьютер. ЭЛТ-монитор каким-то чудом работает. Экран отбрасывает мертвенно-голубое свечение на грязные стены и на моё лицо. Я вижу своё отражение в выпуклом стекле, бледное, осунувшееся, с запавшими глазами и тёмными кругами. Я похож на мертвеца. Я и есть мертвец. Я уже мёртв, просто моё тело ещё не получило эту информацию.       Я сажусь за стол. Стул скрипит и этот звук заставляет меня вздрогнуть. В голове вихрем проносятся те два слова. «davidspc»… «unforgettable»… Я ввожу имя пользователя дрожащие пальцы дважды промахиваются мимо клавиш, и мне приходится стирать и вводить заново, потом пароль.       Экран мигает.       Система открывает доступ к какому-то файлу. На весь экран, чёрным по белому, высвечивается единственная строчка текста.       «Jill — 3554! — David»       Джилл. 3554. Дэвид. Код от замка? Того самого замка, что висит на двери? Четырёхзначный код?       Сердце начинает биться быстрее и я почти чувствую что-то похожее на надежду. Но надежда опасная штука. Она убивает больнее, чем отчаяние. Я знаю это по себе. Сколько раз я надеялся, что брошу, что начну новую жизнь, что всё наладится? И каждый раз надежда разбивалась о жестокую реальность, оставляя меня истекать кровью на осколках собственных иллюзий. Но сейчас у меня нет выбора. Я хватаюсь за эту надежду, как за последнюю соломинку, и понимаю, что она заведёт меня ещё глубже в ад.       И в этот самый момент тишину разрывает звук, от которого у меня кровь стынет в жилах. Жуткий, протяжный скрип входной двери. А за ним шаги. Торопливые и тяжёлые. Прямо за стеной. Я слышу, как оно дышит.       Шаги громкие. Они отдаются эхом в пустом баре. И потом резко стихают. Тишина теперь ещё страшнее, чем звуки. Потому что я не знаю, где оно. Оно может быть прямо за дверным проёмом. Оно может заглядывать в комнату, а я его не вижу. Я сижу спиной к двери, и осознание этого факта обрушивается на меня ледяной волной ужаса. Моя спина беззащитна. Мой затылок открыт. Оно может подойти сзади и я даже не замечу, пока его холодная рука не ляжет мне на плечо, пока его безгубый рот не прижмётся к моему уху и не прошепчет моё имя.       Я медленно поворачиваю голову. Каждый градус поворота даётся с титаническим усилием, потому что часть меня боится увидеть то, что стоит за моей спиной. Потом приподнимаюсь со стула, стараясь не издать ни звука. Задерживаю дыхание. В лёгких начинает жечь, перед глазами плывут круги, но я не могу заставить себя вдохнуть. Я выглядываю из комнаты в основной зал. Пусто. Пусто. Пусто. Никого. Но я чувствую его присутствие. Чувствую запах — серу и гниль. Мой взгляд падает на грязное окно, выходящее на улицу.       К стеклу, с той стороны, прижимается оно.       Бледная, безволосая голова. Огромные чёрные впадины вместо глаз. Рот без губ.       Оно прижимается лицом к стеклу. Оно не дышит. Я не вижу запотевания на стекле. Оно просто прижимается к окну и смотрит своими пустыми глазницами. Изучает меня. Как маньяк изучает свою жертву, прежде чем начать резать. Я вижу, как оно поднимает свою руку и прикладывает ладонь к стеклу. У него нет ногтей, только кровавое, воспалённое ложе.       Я чувствую этот взгляд.       Поняв, что его заметили оно резко, с каким-то дерганым движением отрывается от стекла и исчезает в темноте.       Оно здесь. Оно преследует меня. Оно играет со мной, как кошка с мышью. И я не знаю, что ему нужно. Не знаю, почему оно меня не убило. Может, оно ждёт чего-то. Может, оно хочет, чтобы я сам довёл себя до безумия, прежде чем оно нанесёт последний удар. Может, ему нужен не я, а что-то во мне. Какая-то часть меня, которую я сам в себе не знаю. Или, может, я нужен ему живым для чего-то.       На ватных, непослушных ногах я возвращаюсь в тоннель. Тем же путём, что и пришёл. Через мёртвый город, через площадь, вниз по ступенькам, через коридор со слизью, к той самой двери с кодовым замком. Каждый шаг даётся с трудом. Я постоянно оглядываюсь, ожидая увидеть за спиной ещё какую-нибудь тварь. Но там никого нет. Пока никого нет. Пальцы не гнутся. Я трижды ошибаюсь, набирая этот проклятый код. «3-5-5-4». Руки трясутся. «3554». Разве может код быть таким простым? Или это ловушка? Или за дверью меня ждёт что-то ещё хуже, чем то, что я видел до этого? Что может быть хуже? Я не хочу знать. Я кручу колёсики.       Замок с громким металлическим щелчком открывается. Звук кажется оглушительным в этой гробовой тишине. Я срываю замок с петли и отбрасываю в сторону. Он падает в грязь с глухим, безнадёжным звоном.       Я толкаю тяжёлую дверь. Она поддаётся с уже знакомым, леденящим душу скрипом. За ней кромешная тьма. Я поднимаю телефон, включаю фонарик, и слабый луч света выхватывает коридор. Длинный, узкий, с низким потолком. Стены в подтёках, похожих на засохшие слёзы. На полу лужи какой-то мутной жидкости. В конце коридора ещё одна дверь. И я знаю, что за ней меня ждёт тварь. Ждёт и улыбается своим безгубым ртом. Потому что я иду прямо к ней в лапы. Потому что другого выхода нет.