Контракты приводят к последствиям

И тогда — щелчок.

Не имя, не стон, не крик. Щелчок предохранителя.

      Металл скользит по тканям делового костюма. Ствол револьвера оставляет холодный след, резко возвращая часть мыслей обратно в голову. Отрезвляет. Очертания пистолета вырисовываются под рёбрами — угрожающе, недвусмысленно. Тайззиронт стоит напротив. Лица нет вовсе, глаза остекленевшие, дыхание ровное, почти беззвучное. Он практически стал галлюцинацией в чужом зрении. Розовые пряди из укладки выбиваются, будто рога… Словно в реальности оживший рисунок шизофреника, вот еще одна прекрасная побочка. Всё под контролем. Его контролем. — Плохо, — шепчет он. — Очень плохо, Бергер.       Клипот замирает. Грудная клетка тяжелеет. Его собственные феромоны пытались перебить чужие, но лишь дополняли картину. Они это чувствует. Чувствует и Клипот, как в нём рвётся наружу зверь. Как в штанах уже тесно, как в пасти копится слюна. Но Тайззиронт — не тот, перед кем можно позволить себе сорваться. Даже когда прутья клетки гнутся с треском. — Ты пришёл. Видел. Понял. И остался. — Тихо, почти ласково. — Нарушил дистанцию. Потерял контроль. Решил, что можешь взять. Потому что течка? Потому что альфа? Потому что? Контракт?       Он делает шаг вперёд. Пистолет скользит по телу Клипота — по жилету, по груди, к ключицам. Но это не про угрозы. Это про границы дозволенного. Иерархия полов — лишь иллюзия, которую удобно строить политикам. По факту… Омеги спокойно ставят на колени тех самых альф, что так глупо пытаются всем видом показывать свою доминантность. Не всё идёт по их плану, Сворм давным давно осознал это. — Скучно, это когда зверь внутри — слаб и предсказуем. — Я знал, что ты сорвёшься, — голос Сворма низок, почти бархатен. — Я не тело для утешения. Не «дом». Не твоя вещь. Я — тот, кто научился защищать себя лучше, чем любой из твоих охранников. И ты, Бергер… — Ты испытываешь моё терпение, — сипло, практически без звука выдавливает Бергер. — А я защищаюсь от нападения собственного мужа, — голос остаётся спокойным, даже когда пистолет уходит вниз. — Синяки от твоих пальцев — это тоже часть брачного долга? Ты мог уйти, Клипот. Самый завидный альфа нижнего сектора. Но остался. И дал зверю волю.       Он замолкает. А Клипот — не может ничего сказать. Будто именно его душит ошейник, а не Тайззиронта. Ладонь нервно трётся о лицо. Вдох глубоко, но воздуха мало. Всё внутри сжимается, протестует, требует. Он не может уйти — не может противиться тому, что происходит внутри. Прекрасно знает цену всему. Колени подгибаются сами. И Клипот — опускается. На пол. Перед ним. Гордый, молчаливый. Поражённый.       Тайззиронт медленно моргает. Удивлён. Неуверен. Почти теряет хватку. — Ты с ума сошёл, — хрипит Сворм, слегка опешив от чужой реакции, вот чего, а покорности и такого, он ждал в последнюю очередь. Оступился в обороне. — Феромоны отбили всю твою напыщенную гордость? — После той метки, — выдыхает Клипот, — Я месяцами сгорал. Я не понимал, что это стало… наказанием для меня. Но теперь столько времени спустя — не хочу уходить. — Клипот… — раздраженние с отвращеннием захлестнули на секунду взор. Далее спокойный вздох. Второй шаг и тот в бездну. — Я знаю, тебе раздробили ноги. Тебя лишили всего. И если ты спросишь, чья это была идея, я скажу: наша. Общая. В то время, ты был угрозой, которая рушила все планы. Но всё мы споткнулись об последствия, когда ты полностью исчез…       Пистолет поднимается к подбородку Клипота. Легонько подталкивает. Вынуждает смотреть вверх в глаза, что были застланы неким отвращением. — А теперь, — медленно, — ты боишься потерять то, что однажды себе присвоил?

Тишина.

      Феромоны — горькие, пряные, ядовитые — заполняют всё. И единственное, что остаётся в этом замкнутом пространстве — это зверь внутри, посаженный на цепь. И омега, который сам держит эту цепь в руке.       Пистолет всё ещё под подбородком, но уже не как угроза — как игрушка. Как замена прикосновению, только более приводящая в чувства.       Тайззиронт склоняется чуть ниже. Бёдра подаёт вперёд. Медленно, плавно. Движение рассчитано до сантиметра. Он дышит ровно, но запах феромонов с каждым вдохом всё гуще, всё плотнее. Обволакивает. Садится в лёгкие. — Ты чувствуешь, да? — почти шёпот у самого уха. — Как тебе тяжело. Как больно не двигаться. Как тело уже не слушается, а я даже не прикасался.       Он откидывает пистолет в сторону — как ненужную деталь. Скользит пальцами по виску Клипота, по волосам, замирает у затылка. Держит. Не сильно. Но крепко. — Вот так… — выдыхает. — Под контролем, Бергер. Моим.       И Клипот — не двигается. Лицо побледнело, грудная клетка ходит вверх-вниз, будто в последний раз. Его руки дрожат. Хочется дотянуться, сорвать, взять. Не может. Потому что это не его сцена. Потому что тот, кто должен быть ведомым, сейчас ведёт. Тайззиронт чуть наклоняется, касается губами скулы. Лёгкий поцелуй — не как знак любви, а как вызов. Потом — второй, ниже, на шею, туда, где кожа особенно чувствительная. — Ты сдерживаешься, — сладко, с нажимом языка на шею. — Я это вижу. Слышу. Пахнешь отчаянием.       Он проводит ногтями по груди Клипота — через ткань. Бергер вздрагивает. — Ты альфа? Правда? — в голосе усмешка. — Альфа, который опустился на колени…       Клипот рычит. Сдержанно. Тяжело. Ладони вжимаются в пол, ногти чуть царапают. Он борется. С собой. С ним. — Говори, Клипот, — уже мягче. — Что ты хочешь? — Тебя. — Нет, — качает головой. — Не так. Говори полностью. Я хочу услышать твоё истинное желание.       Тот сжимает зубы. Лицо искажается мимолетно. Феромоны делают своё: жара внутри уже не вынести. Гон и вправду можно вызвать таким образом, пусть и не считалось желательным. — Я хочу тебя, Тайззиронт. До последнего вздоха. До слёз. До стонов. До того, как ты начнёшь царапать, кричать, кусаться…       Тайззиронт улыбается. Медленно садится ему на бёдра, обвивая его коленями. Его запах теперь повсюду. Горячий, вызывающий, без остатка. — Тогда докажи.       Он тянется вниз, расстёгивает ремень на брюках Клипота — не спеша, будто просто проверяет, выдержит ли он ещё одну секунду. Тот дрожит, голова запрокинута, вены пульсируют. Не действует без команды. — Мой альфа, — почти мурлычет Тайззиронт.

***

      Клипот дернулся, когда пряжка ремня звякнула, словно резкий звон цепей на голой коже. Звук расплескался по комнате, пропитанной феромонами, как капля масла в кипятке. Тайззиронт не спешил.       Каждое его движение — с отточенной точностью, как у хирурга, как у палача. Он тянул ткань вниз, через бедра, обнажая кожу сантиметр за сантиметром. Ни капли стыда — в теле, ни капли страха — во взгляде. Только власть. Только контроль. Только намерение. Горячее дыхание Клипота сбивается, грудь тяжело вздымается. Вены на шее вздуваются от напряжения. Его руки дрожат, пальцы сжимаются в кулаки — но не двигаются. Он позволил. Он уже подчинился. Даже если его разум кричал. Даже если что-то внутри умоляло держаться. Всё тело — предатель. — Смотри на меня, — выдохнул Тайззиронт, обхватывая лицо Клипота ладонью. Большим пальцем провёл по его нижней губе, чуть вдавливаясь в плоть. — Не смей отворачиваться. Он сел сверху, крепко, уверенно, прижимая его к полу бёдрами. Тёплая кожа прижималась к напряжённому паху, и Клипот застонал сквозь зубы, низко, с надрывом. Не от боли — от бессилия.       Тайззиронт качнулся вперёд, проводя языком по линии шеи. Он скользнул ниже — к груди, к животу, оставляя влажную дорожку из поцелуев и прикусов, каждый из которых оставлял красный след. Там, где кожа тоньше, — он прикусывал. Там, где чувствительнее — замирал, дышал, шептал. Один из таких прикусов вызвал сдавленный вскрик, и Клипот выгнулся, едва не теряя остатки контроля. — Знаешь, что мне больше всего нравится? — Тайззиронт провёл ногтями вдоль его рёбер, оставляя тонкие, яркие царапины. — Что ты до сих пор держишься. Глубоко внутри. Всё ещё лелеяшь перевернуть, вгрызться в шею. Стать тем, кем был.       Он поднял запястья Клипота вверх, прижал к полу, удерживая одной рукой, другой — провёл по его животу, ниже, обхватывая член, надавливая, скользя по горячей коже, пока альфа не застонал громче, в голос. — Но ты не станешь.       В одно мгновенье бёдра опускаются вниз по стволу — не затрагивая узла. Две секунды и он начал двигаться. Медленно. Терпеливо. Как будто растягивал мгновение. Бедра Тайззиронта скользили, кожа терлась о кожу, сладко, горячо, слишком близко. Каждое касание — как удар током. Клипот изгибался, дышал прерывисто, прикусывал губу до крови, но не сопротивлялся. Не мог. — Прошу, — наконец выдохнул он, хрипло, едва слышно. — Прошу тебя, Тайззиронт. Позволь… — Хочешь кончить? — Тайззиронт опустился ближе, шепчет прямо в ухо. — Тогда скажи, кто здесь ведёт. Скажи — я твой.       Клипот стиснул зубы. Тело рвалось, внутренний зверь выл от напряжения. — Я… твой, — сквозь стон. — Целиком.       Тайззиронт улыбается. Жарко. Опасно. И качает бёдрами быстрее, глубже, сильнее. Он двигается не ради себя. Ради власти. — Хорошо. Теперь можешь.       И Клипот теряет всё.       Он не отпрянул.       Он навис.       Обе ладони с глухим звуком ударили в пол по бокам от головы Тайззиронта. Мышцы ходят под кожей, грудь вздымается тяжело. Рычание глухое, сдерживаемое, вырывается сквозь сжатые зубы. Альфа смотрит сверху — хищно, зло, с тем животным блеском, который больше не фильтруется моралью. — Значит, ты решил сыграть в силу? — голос низкий, каркающий. — Думал, раз я держусь — ты победил? Тайззиронт приподнимает голову, губы всё ещё изогнуты в тени усмешки. Но глаза… дрогнули. Он впервые не уверен.       Клипот схватывает его за горло. Не душит — напоминает, заявляет. Большой ладонью, крепкой, шершавой, он сжимает так, чтобы Тайззиронт не мог отвернуться, не мог сбежать, не мог забыть, кто здесь альфа. — Ты цепляешься за слова, за ошейник, за контракты… Но всё это пыль, если я просто раздвину твои ноги и вдавлю тебя в пол. И ты знаешь, что я могу.       Сворм пытается что-то сказать — он всегда говорил — но звук не выходит. И тут Клипот опускается. Медленно, без спешки, с той неумолимой хищной решимостью, которую не остановить. Колено между бедер, рука на шее, вторую — он сжимает на запястье Тайззиронта и прижимает его к полу. — Ты не сильный. Ты — тонкий. Ловкий. Умный. Но сейчас ты подо мной. И я не позволю тебе забыть, что я альфа. Не тот, кого можно держать на поводке. Не тот, кого можно обмануть словами.       Без нежности, с глухим звуком оставшейся на омеге ткани, с дрожащими пальцами от ярости, возбуждения и остатков контроля. Кожа под пальцами горячая, пахнет терзанием, желанием, течкой. И этим всё сказано. И всё-таки он не может укусить.       Ошейник холодно давит в глаза. Клипот зарычал, почти завыл, вжимая лицо в шею Тайззиронта. Его зубы скользят по коже, останавливаются прямо у пульсирующей жилки. Только… ничего. Имплант даёт команду: нельзя.       Он рычит, вдавливает бёдра в омегу опять, но не входит снова. Стирает остатки границ между разумом и телом. Тайззиронт извивается, хочет — и боится. Звук в горле не стон, не протест. Срыв. — Хочешь, чтобы я потерял себя? — выдыхает Клипот в ухо, грубо, близко. — Я потеряю. Прямо сейчас. Прямо в тебя. И ты не скажешь ни слова, потому что сделал это сам.       Стратегия Сворма рушится, как карточный домик. Он может смотреть свысока, он может говорить красиво, но когда его разворачивают на живот, когда его руки оказываются выше головы, сжаты в крепких пальцах — тело сдаётся. — Ты управлял мною, — Клипот давит, вводя в него себя грубо, полностью, не спрашивая, — теперь я беру назад.       Каждое движение — заявление, каждый ввод узла — месть. За всё: за холод, за надменность, за контракт, за невозможность метки. Он забирает всё — и ломает власть Сворма телом. И нет слов. Только дыхание. Только хрип. Только удары в бёдра. И звук разрушения.       Он входит до конца — грубо, как кость в рану. С одним намерением: сломать. Сворм дрожит, тело предаёт его первым. Оно не может больше сопротивляться, не может сдерживать крики — те срываются, неосознанные, прерывистые, хриплые. Звук, в котором нет ни надменности, ни власти. Только боль. И возбуждение. — Слышишь себя? — Клипот рычит, не прерываясь. Он нависает, ладонь — на лице, крепко, с надавливанием. Пальцы сжимают челюсть, заставляют смотреть в глаза. — Слышишь, как ты стонешь подо мной, как будто этого хотел с самого начала?       Он не ждёт ответа. Он не даёт возможности дышать, думать, вырваться. Каждое движение — как выстрел. Мерное, резкое, глубокое. Он вбивается в него снова и снова, пока тело под ним не сотрясается в конвульсиях. Пока не начинается дрожь, судорога, пока ногти Сворма не впиваются в пол, оставляя содранную кожу на пальцах.       Бергер хватает за волосы, поднимает лицо, заставляя видеть отражение в металлической стене. — Смотри, что я с тобой делаю.       В отражении — безжалостная сцена. Он — зверь, нависающий сверху, движущийся с силой, с яростью. Он — тот, кто отобрал у Сворма власть. А тот — распластанный, дрожащий, с заплаканными глазами и полуоткрытым ртом, стонущий в голос. Ни одного приказа. Ни капли контроля. Раб собственной провокации. — Говори. Что ты хотел этим добиться? — шепчет Клипот, кусая мочку уха, оставляя мокрые следы на шее, — Думал, я сломаюсь? Что отвернусь и уйду? Или ты просто жаждал, чтобы я сорвался?       Он вжимается до боли. Член входит излишне глубоко. Сворм хрипит, срываясь. И в этом хрипе — больше признания, чем в словах. Он не просит пощады. Не может. Только сдаётся, снова и снова, с каждым вхождением. — Не мечтай, что я оставлю тебя. Ты и метки не достоин, — срывается Клипот, целуя кожу под ошейником, — но я впишу в тебя то, что не сотрёшь. Сцеплю. Запомнишь. Навсегда.       И он продолжает. Жёстко. До боли. До той точки, когда тело Сворма начинает кончать, не спрашивая, без разрешения, захлёбываясь в собственной слабости, в тепле и насилии, что больше похоже на клеймо, чем на удовольствие.       Клипот не останавливается. Только входит сильнее и быстрее. Потому что теперь — его очередь. Он давно уже перешёл грань того, когда следовало остановиться и теперь, каждый замах бедрами вбивает в хрупкое тело слабо набухший узел и следом останавливается, вгоняя максимально глубоко. Назад — дороги нет, внутри чужого тела разливается практически кипяток. Сцепка.

***

      Комната гудела в тишине. Не от звуков — от последствий. Как после взрыва — всё неподвижно, но в воздухе вибрирует что-то необратимое. Кажется, никто не был готов к такому исходу? Верно ведь? Воздух в комнате разбавляется дымом сигарет.       Сворм лежал, едва дыша. Кожа в отпечатках рук, шея в следах укусов, лицо — распахнутая маска боли, разбавленной… невыносимым удовольствием. Он даже не моргал, а после выдохнул с облегчением. Телу нужно будет достаточно много времени, чтоб восстановиться, как и голосу. Поднимает с пола, практически испорченный халат, что раньше прикрывал мало мельски тело, впрочем откидывает его обратно, укутываясь в плед.       Клипот сидел рядом с диваном на полу. Без движения. Влажные пальцы. Кровь под ногтями. Грудь поднималась неровно. Он смотрел вбок, на него, и… не чувствовал вины. Ни грамма. Только ярость, что тот осмелился довести его до этого. А Сворма на лице дежурная улыбка, пусть и смазанная усталостью и смехом над чужим эгом. — Ты всё это спланировал… — голос Клипота глух, как будто он говорит сквозь стену. — До последней сцены.

Поставил ловушку. Открылся. Подставился.

      Он наклоняется ближе, тяжело дыша, уткнувшись лбом в чужой висок. Его руки дрожат, но не от усталости. От осознания, что он перешёл ту грань, откуда не возвращаются. Упал в пропасть, самостоятельно залез в ловушку… Впрочем, он ни о чём сейчас не жалел. — Поздравляю, — прошептал. — Теперь я действительно не смогу оставить тебя.