Королева аптеки

Блейд шипит не от боли, когда по предплечью проходится смоченный в перекиси ватный диск, ему просто хочется изображать человечность. Наталья лишь томно хмыкает и не поднимает взгляд — привыкла. Осторожно избавляется от излишек сукровицы и разматывая медицинский бинт обворачивает руку, разрезая на конце что бы сделать узелок. Она не разрывает тишину, просто прижимает марлю к ране, слишком резко, чтобы это было случайностью. Нелепое, как и всегда молчание. Он привык к нему. Она привыкла к нему. Они оба не привыкли. Тени от лампы дрожат на стенах. Ни на долю секунды не усомнившись Блейд тянет за подол халата успевшую встать Наташу обратно. — Останься. Ни грамма лишнего, только необходимость. Она изящно поддается, но на своих условиях. Ладони скользят по бедрам, собирая материал волной, как подбирают подол перед ступенями храма. Садится так, чтобы шелк лег безупречно, без заломов — ведь даже сейчас, даже здесь, есть негласные правила приличия. Тёплые руки ложатся на чужие щёки. Пряди серо-голубых волос спадают на бледное лицо. Они уже давно дали друг другу понять, что в их маленьком мире нет места пустым диалогам. Чувственная близость и молчаливый призыв к действию. — Я просила тебя не попадать в передряги, - он молчит в ответ, кладёт ладонь на её и жмётся щекой ближе. Целует костяшки пальцев, кончики, манящее тепло её рук вдыхает и шепчет неразборчиво, словно на придуманном языке что-то среднее между "прости" и "не отпускай". Бессмертие не защищает от душевных мук. Не защищает и тогда, когда она смотрит на него этим взглядом – усталым, упрекающим, с тенью чего-то, что он боится назвать надеждой. Белый халат соскальзывает с плеча и взор мгновенно устремляется в открытое окно спальни, за пределами которой происходит жизнь, а не существование. А тишина... Тишина остается. Не как препятствие, а как единственное, что им действительно нужно делить поровну. — Хватит, – со вздохом роняет она. Пальцы взбираются по его плечам, и он замирает, когда их тепло проникает в него глубже, чем любое лекарство. Она эфемерна, но в эту секунду кажется, что ее прикосновения могут остановить время. В них не было страсти, только бесконечная печаль и все те слова, что так и не решились стать звуком. Потом — только звенящая пустота. Шорох халата. Дверь, закрывшаяся с тихим щелчком, и шаги, затихающие в коридоре. Он не стал поворачиваться. Не стал звать. Просто лежал, чувствуя, как холод от простыней медленно поднимается по спине, заполняя то пространство, где только что было её тепло. Дверь уже не скрипит. Она никогда не скрипела.