— Монома. Шинсо не обернулся. Груша качнулась вперёд — встретила его кулак с глухим вдохом поролона. Хлоп. — Ай-яй-яй, как холодно. — Голос приближался, цокая кроссовками по матам. — Ты даже не вздрогнул. Я тренировал этот выход целых три минуты. Три. Минуты. Артистизм, драматургия, идеальный угол входа. — Пауза. — Искусство провокации умирает, Шинсо. Умирает на моих глазах.

Ястреб не столько из похоти, сколько из удручающего интереса в паузе языком мажет по стыку металлических скоб, и инородно тут ощущаются далеко не они — те две разных плоти, которые пытались скрепить ими воедино, объединить в одного человека. Загодя глупо было надеяться, что это обернется успехом, однако сосуществовать у двух людей в одном теле всё же изредка получается, с тошнотворным скрипом, желанием уничтожить другого и выжечь из собственной оболочки все остатки иной натуры, но получается

Монома всю жизнь ходит по тонкому контуру льда, по острию ножа; даже рамки дозволенного ощупывает радикально. Сразу же, как обмылок, просачивается в чужой пузырь пространства, шагает ближе, с неловкой решимостью тянется к Шинсо. Тот инстинктивно дёргается, чтобы отстраниться, — а сам жаждет звука человеческого голоса, обращенного к нему. Не как к угрозе, а как к человеку. Потому что в голосе живет душа, интонация, эмоция — всё то, что он может ощутить, прежде чем превратить в оружие.

Он эфемерен, но в эту секунду кажется, что его прикосновения могут остановить время. В них не было страсти, только бесконечная печаль и все те слова, что так и не решились стать звуком.

Лезвие дрожало между ними, как стрелка компаса, колеблясь между "убью" и "приму". А Флинс сжимал его всё сильнее, будто пытаясь вдавить в рану не только сталь, но и собственную окровавленную ладонь — чтобы Варка наконец понял. Чтобы боль была общей. Чтобы шрам остался на обоих.