RampAge

             Шипы колко впивались в пальцы. Он снова слишком глубоко задумался, позабыв о перчатках. Но ничего, так ему даже больше нравится, так правильнее. Он заслужил некое самоистязание.       Вот уже третий месяц Фрэнк проводит ранние часы в саду, вооружившись ножницами, кусачками и прочим инвентарем, который положен садовнику. Последние недели все его внимание сосредоточено на диких розах. Сейчас сезон цветения, и он хочет, чтобы они цвели. Каждая, как можно шире расправляя лепестки и благоухая. Он старательно подрезает листья, ровняя кусты так, чтобы они смотрелись гармоничной композицией, формируя его идеально ухоженный сад.       Впрочем, сад был не совсем его. Фрэнк трудился при церкви Святой Анны, где-то на окраине Небраски. Здесь же он жил, ел, пил и спал, вскоре готовясь стать полноценным членом общины. До этого конечно было еще далеко, пока что он только подготавливался к крещению, и его мысли вечно вращались вокруг темы исповеди, которую предстоит пройти, и на которой будет необходимо сознаться во всех грехах, совершенных им за все тридцать лет жизни.       С одной стороны, учить молитвы было куда приятнее, чем переживать о покупке недвижимости, выплачивать кредит за машину, которую уже успел разбить, или решать с девушкой, стоит ли оставлять ребенка, ведь в таком возрасте заводить детей уже естественно и приемлемо. Или может разумнее будет сделать аборт, потому что объективно — они не потянут.       Фрэнк не знал, как воплотить в жизнь американскую мечту, и не хотел знать. Он знал, как обрезать розы, знал, как вырастить гортензию и урожай картофеля, знал какие сорта лилий более устойчивы к холодам. И здесь, при монастыре, этого было вполне достаточно, чтобы получить право на жизнь.       Существовать за пределами монастырского сада попросту было страшно. Он и так прожил там всю жизнь, и это была жизнь в тревоге, в полном непонимании, почему все ждут от него чего-то нереального, невыполнимого. Конечно, может это только у Фрэнка не вышло приспособиться. Другие ведь справлялись с задачей куда лучше.       Один цветок из десятка посаженных всегда не всходит. Простая закономерность, выживает сильнейший. И если лет в двадцать еще веришь в чудо и надеешься, что все свершения впереди, то к тридцати эта вера постепенно угасает, приходит понимание того, что вполне вероятен вариант развития событий, при котором из тебя ничего не выйдет. Оказывается то, где и как ты рос, кем были твои родители, и насколько сильно они любили, или не любили тебя вовсе, все же очень сказывается на том, как сложится твое будущее. Но почему-то, ответственность за жизнь в конечном итоге все равно целиком и полностью ложится на тебя.       Осознав все это, и пропитавшись насквозь горьким опытом, единственное, чего ему хотелось — убежать. Закрыться от внешнего мира, вывернуться наизнанку, чтобы никто больше не узнал его, скрыться там, где его никто никогда не найдет. И он отыскал местечко.       Нельзя было сказать, что Фрэнк обладал сильной верой в Бога, но эта идея казалась ему правильной. Сама возможность избавиться от прошлой жизни, очиститься, вызывала у него приятный трепет. Что может быть лучше — родиться новым человеком, в праведном обществе, где законам морали уделяется особое значение, где все строго и правильно, где нет соблазнов, где дают вполне понятные жизненные инструкции. Здесь он знал, что ему необходимо делать сегодня, чем он займется завтра, и послезавтра. Не нужно было беспокоиться о деньгах, об отношениях, о прочей ерунде.       Все, чем он здесь владел — рабочий комбинезон и набор садовых инструментов. Все чем занимался — трудился в саду, посещал службы, принимал пищу за общим столом, беседовал со священником и спал в тесной отведенной для персонала комнатке. Ничего больше и не надо. Так ведь?       Скучать по прежней жизни было еще рано. У него по спине пробегали мурашки, когда он в очередной раз репетировал в голове, что расскажет на исповеди. И каждый раз в памяти всплывали новые, упущенные или глубоко запрятанные детали его грешной жизни, с которой хотелось расстаться насовсем и как можно скорее. Порой он видел ее во снах, вздрагивая от количества проблем которые предстояло бы решить. А когда просыпался, ощущал запах ладана и вздыхал с облегчением, ведь здесь он был в безопасности, здесь проблем не было.       Никто не знал, куда он пропал три месяца назад, потому что он никому не сообщил. Он не хотел, чтобы на него косились, он не хотел, чтобы его отговаривали. Для них, в нем не было изъяна, который стоило исправлять, так как они сами были изуродованы. Для них, он был таким же как все, боролся за успех, как и все, жаждал лучшей жизни, как и все. Не подавал надежд, ну и пусть, он же был в самом расцвете сил, жизнь сейчас конечно сложная, но все как-то крутятся. Он никогда не говорил им о том, что всего этого не желал.       И каждое утро, натягивая свой рабочий комбинезон, он примерял на себя роль садовника. Роль, такую простую и понятную, роль праведного и хорошего человека. Честного и чистого. Вот он, Фрэнк — тихий садовник при церкви Святой Анны. Здесь у него нет прошлого, здесь все знают его таким. Здесь он может начать все заново, и больше никогда не входить в обычный мир, что любит нагибать, обламывать и разрушать таких как он — слабаков.       Здесь у него словно не было личности, она растворилась в этих розовых кустах, развеялась по ветру и утекла куда-то под землю, в корни. И одному только Богу известно, какой он на самом деле был человек. Но после исповеди это станет известно еще и священнику. Этого не избежать, как бы не хотелось. От чего-то Фрэнку казалось, словно это может все испортить, и его образ примерного садовника посыпется на глазах, как только он станет произносить вслух, то, за что чувствует себя виноватым.       Возможно поэтому, пока у него было время, он старался зарекомендовать себя наилучшим образом. Усердно трудился на территории сада и чуть что, первым рвался помочь там, где эта помощь была необходима. Учился выпекать хлеб для трапез, что пах не хуже чем в пекарне у его прошлого дома, и помогал отливать свечи из пчелиного воска, соскабливая застывшие медовые капли со стола. Сажал новые сорта роз, чтобы в грядущие годы лицезреть плоды своих стараний.       Он не думал о том, чтобы когда нибудь покинуть это место, если все удастся. Да, он боялся, что со временем устанет от всего этого, от ежедневной рутины, от однотипной пищи, в конце концов от одиночества. Но пока что, с каждым днем ему лишь сильнее не хотелось видеть внешний мир, лучше было думать, что его не существовало вовсе, со всеми его соблазнами, изобилием и искушениями. Больше всего будучи здесь он верил в то, что поступает правильно. В то, что так будет лучше для его души, если она все-таки есть.       Кто-то назвал бы его радикалом, ведь существует множество других способов изменить свою судьбу, раз уж она так не нравится. Можно было бы просто переехать куда-то подальше, начать все сначала. Можно было проявить усердие и найти работу получше, которая позволила бы закрыть материальные потребности. В конце концов, на жизнь жалуются почти все, но многим после тяжелого дня достаточно распития пива перед ящиком, и усталость как рукой сняло. Да, вроде его отец так и говорил. Это он придает всему слишком большое значение, все живут как-то и ничего. Всем тяжело, ну и что теперь. Ничего.       Наверное, самым кардинальным ходом из всех, было бы уйти из жизни в прямом смысле. То есть физически. Возможно, именно поэтому он сейчас и стриг кусты при монастыре. Страшнее всего было представить то, что однажды жизнь дойдет до точки невозврата, и ему придется это с собой сделать от безысходности. А ведь все к тому и шло. Медленно, но верно.       Так что, он выбрал не самую уж безумную опцию. Он просто хотел смерти естественным путем. Просто хотел прожить оставшуюся жизнь спокойно и правильно, больше не совершая глупых ошибок. И не важно сколько ему осталось, двадцать лет или все шестьдесят. Он проведет их здесь — в безопасности, без рисков, неожиданностей и катастроф.