RampAge

      В баре без окон, все перепуталось, перемешалось, слилось в один бесконечный день. В баре без понятия времени, все становилось условностью, и люди пропадали навсегда, не желая возвращаться в привычные рамки. В баре без Джерарда, Фрэнк понемногу стал приходить в себя, сидя на полу уборной, периодически поднимаясь, чтобы попить воды из-под крана, растереть мокрыми руками лицо, и посмотреть в зеркало, в попытке понять, что вообще тут произошло.       В сознании мелькали обрывки каких-то чужих сновидений. Барная стойка, танцпол, туалет, танцпол, барная стойка, улица, танцпол, туалет. Пока что, это все, что приходило на ум. О том, кто он такой, и существует ли что-то за пределами этого бара, думать пока что не получалось. Мешала тошнота, головная боль, и очень не четкое сознание. Мысли сначала плыли очень медленно, разум будто был сонным, а потом, ударяли так резко и так болезненно, неприятно, что мозг тут же их стирал, не давая развить.       Джерард все-таки был, но видимо отошел куда-то и пока не вернулся. Невозможно было даже предположить, как долго уже его нет, и как долго Фрэнк пытается хоть что-то вспомнить, как долго приходит в себя. Люди сновали туда сюда, хлопая дверью, издавая какие-то звуки, переговариваясь, но на Фрэнка им было все равно, словно тот был невидимым. От этого в сознании всплыл образ какой-то девушки в заброшенном здании. Она гнется в агонии, но никто не поможет. Фрэнк не понимал, откуда этот образ взялся в его голове, но ему тут же пришлось в очередной раз доползти до туалета, чтобы сблевать привкус фантомных воспоминаний.       Пока что, из реальных, ощутимых вещей, существовал только он, этот бар, и Джерард. Он мыслил, двигался, мог увидеть свое отражение, пусть и такое чужое, посмотреть на кисти рук, вытянутых перед собой, значит, он был. Бар тоже был, ведь можно было потрогать стены, наступить на пол, открыть или закрыть дверь. Но был ли Джерард? Никаких следов его присутствия не находилось, никаких доказательств. Но ведь он был, точно. Еще совсем недавно, его запах, его прикосновения, его голос, все это было и растворилось в сигаретном дыму, теперь только призрак, тень, блуждала где-то между слоями вымышленного и реального.       Когда Фрэнку пришло в голову спросить у кого нибудь, не видел ли кто здесь мужчину в темной джинсовой куртке, с тонкой розоватой царапиной на щеке, он понял, что не в силах вымолвить и слова. Царапина. Кончики пальцев кольнуло так, словно он надавил подушечками на стебель розы. Фрэнку на миг показалось, что у него идет кровь, но то было очередной иллюзией. Розы. Почему он вспомнил какие-то розы? Он что, садовник, чтобы думать об этих цветах.       Но почему-то, он помнил названия всех сортов и условия их высадки. Пришлось снова подняться с пола, чтобы встать перед зеркалом, и приглядевшись, заметить на себе рабочий комбинезон, прямо как у садовника. От нереальности происходящего сделалось дурно, захотелось заснуть, пропустить этот момент и как можно скорее оказаться в другом, неважно, будет он лучше или хуже. Только не здесь, только не сейчас.       Усевшись на место, он и правда провалился в сон. Ему снился Джерард. Снилось, как он рисует, стоит за мольбертом в саду полном цветущих роз. Снились густые мазки зеленой краски на холсте. Снились карминные лепестки в его темных волосах, яркий блеск изумрудных глаз. Снились умиротворенные пейзажи Небраски, леса и озера. Снилась кровь на пальцах, выступившая от того, как усердно он трудился в розовых кустах, срезая самые идеальные, самые крепкие, красивые бутоны. И никакой крови не было жалко, потому что он знал, для кого старается, знал, кому на подушку положит букет.       А проснулся он все в том же баре, слыша все те же шаги, музыку из колонок, и белый шум в ушах. Подниматься на ноги с каждым разом становилось все труднее, и Фрэнк понимал, что если не покинет это место сейчас, вряд ли когда либо выберется. Теперь у него был единственный ориентир — розы, а все остальное не имело значения. И вот, превозмогая боль, он делал шаги, стараясь представлять в голове, как распускаются цветы, чтобы отвлечься, выйти из бара.       Он напоследок обвел помещение взглядом, так и не найдя знакомого образа, вышел на улицу. Там его встретили сумерки, и прохладный воздух, отчего дышать в миг стало легче, но вместе с тем, накатили все последствия минувшей ночи. Ломило кости, стучали зубы, и пробирала дрожь, но он продолжал двигаться сквозь улицы, осматриваясь по сторонам, с каждой милей теряя надежду на то, что Джерард когда либо был здесь. Где-то в глубине себя он прекрасно знал, что натворил, он помнил, просто пока не хотел признавать. Зато теперь то он точно являлся человеком, которому требовалось какое-либо исправительное учреждение, изоляция. Теперь ему точно было в чем покаяться, за что молиться, и он понимал, что стоит ему окончательно прийти в себя, волна стыда и вины накроет с новой силой, и теперь уже никогда не отпустит.       Он виноват во всем, так и есть. Это его жизнь, и он виноват в том, какая она, это он все испортил. Дело было не в родителях, не в друзьях, не в работе, дело было в нем. Он был поломанным звеном. Стал таким или родился, не важно, все это, лишь следствие его выборов, его решений, его действий. Но он слишком устал, чтобы все исправлять, строить заново в тех условиях, с данными, которых явно не хватило бы для того, чтобы возвести что-то нормальное. Так что, он зациклится на розах. Будет полезен их лепесткам, корням и бутонам. Розы колются, но молчат, а люди, люди говорят слишком много, а чтобы крепче спать, нужно знать меньше. А сон — еще одно место, где можно укрыться, где можно молчать, где можно не знать, не думать о правде.       От жизни только и остается, что прятаться, будучи рожденным в неудаче, когда и умирать нельзя и существовать, как все обычные, больше не хочется. Без смыслов, без целей, без воли. Смерть будет подарком, который прежде необходимо заслужить, который получишь, только изрядно настрадавшись. Так, чтобы разрезав тебя на холодном столе, врач-патологоанатом увидел внутри органы и скелет, присохшую к печени боль, изъевшую сердце тоску, пустоту, прилипшую по позвоночнику. Вот тогда только сможешь уйти, когда брать уже будет нечего и выпиты все соки.       А раем станет отключение всех чувств и ощущений, беспроглядно манящее «ничего», в котором теперь вечно плавать, как в теплом бассейне, наполненном соленой водой. Больше никогда не утонешь, но и за пределы бассейна не выплывешь. И нет ничего, ни света, ни звуков, нет никого, но никто и не нужен, ведь тебя там тоже уже не будет.       Розовый сад оказался на территории церкви, до которой Фрэнк интуитивно добрался, когда уже рассвело, и первые лучи приятно грели, подсвечивая золотом витражи на стеклах. Ощутив знакомый цветочный аромат, садовник, как ни в чем не бывало, поднял небрежно оставленные на земле инструменты и принялся за работу, полностью игнорируя боль во всем теле, напитанный каким-то духовным пробуждением, которое дарило радость и прибавляло силы. Первым делом, он взялся за поврежденный куст, старательно приводя его в порядок.       Когда настало время завтрака, он присоединился ко всем в столовой, и разделил трапезу, несмотря на неприятные чувства от желудка до гортани. Судя по всему, никто не заметил его исчезновения, словно такие происшествия здесь бывали в порядке вещей. Только лишь один из братьев подошел, чтобы сделать комплимент его, свежепосаженным белым лилиям, которые вскоре будут украшать церковный алтарь, и пожелал удачи на исповеди, сообщая о том, что они все будут рады видеть его полноценным членом общины.       За трапезой следовало время на отдых, и Фрэнк прошел в свою комнату, где все оказалось знакомым. Чистота помещения, малое количество вещей и их размещение — все светилось порядком. Его переполняли теплые чувства, сравнимые с эйфорией, было приятно вернуться на свое место, вспомнить, кто ты есть на самом деле, в чем твоя задача и предназначение. Здесь все казалось таким правильным, безупречно прозрачным. Вот-вот наступит день, когда и его душа сможет очиститься, все согрешения останутся позади, и в таком спокойном месте, казалось, не было возможности совершить новых. Совесть больше не терзала, мысли успокоились, тревога погасла. Это, как пережить долгую вынужденную поездку, и вдруг снова оказаться дома, откуда нет нужды уходить.       Фрэнк прилег на кровать, решая уделить свободное время так необходимому его организму сну, чтобы окончательно восстановить силы и вновь вернуться к любимой работе. Он больше не думал о прошлом дне, о прошлом в целом, оно казалось таким далеким и больше совсем не важным. Никто кроме него самого не мог подтвердить, что оно вообще было, существовало когда либо. Может, то были фантазии, посланные в наказание за то, что жизнь он прежде никогда не ценил. Но теперь ценит. Теперь важно настоящее, то, что происходит сейчас. А прошлое, можно забыть навсегда.       Повернувшись на бок, он почувствовал, как что-то колит бедро сквозь штанину. Погрузив руку в карман, он выудил оттуда серебристую вилку, рассмотрел со всех сторон, не понимая происходящего. Точно такая же, как те, что в столовой. Но сегодня за трапезой он ел лишь только хлеб, не используя никакие приборы. А вчера… Вчера он лишь накормил нуждающегося, и больше не появлялся в столовой. Фрэнк ничего не понимал, и сочтя это за недоразумение, было собрался вернуть предмет на место, но задержав на нем взгляд подольше, почему-то остановился, автоматически пряча столовый прибор под матрас.       Он все вернет потом, обязательно. Просто сейчас, отчего-то кажется, что эта вещь несет какую-то особую, сакральную ценность. Он вернет, как только вспомнит, какую.