Where is my mind?

Вечер в квартире выдался неожиданно тихим — ни звонков, ни новостей, ни тревог. Казалось, само время решило дать им передышку. На полу гостиной был расстелен коврик для йоги, и Джессика, как всегда, выглядела слишком серьёзной для того, чтобы просто вытянуться в позе «собака мордой вниз». Стив сидел напротив, скрестив ноги, с выражением лица человека, который понятия не имеет, что здесь делает. — Скажи мне, — начал он, нахмурив брови, словно на допросе, — почему я всё это делаю? Джессика подняла глаза, а в них уже плясали смешинки. Она сделала медленный вдох и с важностью учителя объявила: — Йога тебе нужна, капитан. Стив прищурился. Его не проймёшь серьёзным тоном: — Для чего? Чтобы я сразил всех своим шикарным шпагатом? Она, не удержавшись, прыснула со смехом и поправила волосы, свалившиеся на лицо. — Чтобы ты сразил меня своей круглой задницей, милый, — ответила она так невозмутимо, что Стив на секунду остолбенел, а потом только закатил глаза. — Ты неисправима, — проворчал он, но в следующую секунду резко схватил её за руку и рывком притянул к себе. Она, потеряв равновесие, хохотнула и с мягким стуком упала на его грудь. Смех её заполнил всю комнату, лёгкий и тёплый, а сердце Стива болезненно дрогнуло — потому что именно ради этого смеха он готов был сражаться снова и снова. Он вдохнул её запах — чистоты, свежести, чего-то такого, что всегда было только её — и сжал волосы на затылке, задерживая её рядом. — Я тебя люблю, Джесс, — выдохнул он почти шёпотом, но так искренне, что слова будто обожгли воздух. Мужчина приподнялся, обхватил её губы своими и поцеловал с нежностью, в которой растворилось всё: боль прошедших боёв, тревога за будущее, вечная тень войны. Его руки легли на её талию, слегка сжимая, будто проверяя, что она действительно здесь, что он не выдумал её. Джессика ответила с тем же жаром и мягкостью, пальцы скользнули по его щеке, а коврик под ними перестал быть ковриком для йоги — он стал их островом, где не существовало ни мира, ни обязанностей, ни щита, только они. Йога канула в небытие — позы остались забыты, дыхательные практики сменились вздохами, а вместо концентрации на теле пришло слияние двух душ. Она смеялась между поцелуями, а он, несмотря на всю свою суровость, улыбался, ощущая себя не Капитаном Америкой, не символом, не воином, а просто мужчиной, которому позволили быть счастливым. Стив в эти минуты раскрывался так, как не позволял себе никогда. Он шутил, отвечал на её подколы, мог, не задумываясь, уронить её обратно на коврик, а потом снова поднять, целуя так, будто боялся упустить хоть секунду. Его любовь к ней была лёгкой, как смех, и в то же время тяжёлой, как клятва, данная на крови. И, прижимая её к себе, он ясно понимал: именно ради неё он готов был снова и снова вставать с колен, падать в грязь, терпеть боль. Потому что её любовь делала его настоящим. Джессика попыталась было вернуться к йоге, вытянув руки и пытаясь снова принять серьёзную позу, но Стиву и в мыслях не пришло её отпустить. Он прижал её к себе, уткнулся носом в её волосы и едва слышно пробормотал: — Даже не думай. Йога подождёт. — О, значит, мистер «дисциплина и распорядок» решил прогулять занятие? — с лёгкой насмешкой подняла она брови. — Мистер дисциплина решил… — он будто задумался, а потом неожиданно перевернул её на спину прямо на коврике, — …что его партнёрша слишком красива, чтобы смотреть на неё из какой-то там позы собаки. — Стив! — воскликнула Джессика, но смех тут же вырвался наружу, когда он накрыл её поцелуями, торопливыми и всё же нежными. Она засмеялась так звонко, что даже стены будто ожили от её голоса. Роджерс, не удержавшись, стал щекотать её бок, и она, извиваясь, пыталась оттолкнуть его, но только сильнее запутывалась в его руках. — Перестань! — выдохнула она сквозь смех. — Никогда, — упрямо заявил он, но сам тоже едва удерживал улыбку. Она дёрнулась, и он в итоге оказался на спине, а Джессика — сверху, прижав ладони к его плечам. Их смех стих, уступая место взглядам. Он смотрел на неё снизу вверх так, будто видел целый мир. — Ты даже не представляешь, — сказал он вдруг, голосом тихим и серьёзным, — как много для меня значит вот это. Ты. Смех. Простота. Я всё время думаю, что однажды проснусь, и всё исчезнет. Она мягко коснулась его лица, пальцами проведя по линии челюсти. — Глупый, — шепнула она. — Я слишком упрямая, чтобы исчезнуть. Он усмехнулся, но в его глазах мелькнула та самая беззащитность, которую видел почти никто. Не Капитан Америка, не солдат, а Стив Роджерс — мужчина, который хотел любить и быть любимым. Он поймал её ладонь, прижал к губам и прошептал: — Я люблю тебя больше, чем когда-либо мог представить. Джессика наклонилась и поцеловала его снова, и в этот момент мир действительно исчез. Не было ни миссий, ни врагов, ни тяжести прошлого — только двое людей на коврике для йоги, которые смеялись, боролись и целовались так, словно завтра не наступит. А потом, когда дыхание выровнялось и смех стих, они просто лежали рядом, и Стив гладил её волосы, будто запоминая каждый их изгиб, и думал: «Вот ради чего всё это. Ради неё. Ради нас».

***

Она сидела на холодном чёрном коврике, будто в самой середине пустоты, и каждый кабель, впившийся в её тело, только сильнее давил на грудь, превращая дыхание в муку. Аппараты мерцали зелёными огоньками, фиксируя биение её сердца, всплески импульсов мозга, дрожь каждой мышцы. Глаза под закрытыми веками метались в хаотичном ритме, словно она пыталась вырваться из ловушки собственных воспоминаний, но тщетно. Руки сводило судорогой, ногти врезались в ладони так глубоко, что на коже проступили тонкие красные следы. Волосы прилипли к вискам от липкого пота, лицо стало бледным, почти мертвенным, а в голове раз за разом звенел один и тот же приговор — холодный, обжигающий, окончательный:  — Ты убила его… И в этот миг всё сломалось. Сдерживать себя было невозможно. Джессика захлебнулась собственным рыданием, пронзительным, будто крик раненого зверя. Её плечи затряслись, дыхание сорвалось в короткие, резкие вдохи. Тело выгибалось, будто она снова видела перед собой его — Стива, истекающего кровью, его губы, дрожащие в полубессознательном признании. Она видела, как тянет к нему руки, но они оказываются испачканными в его крови, как каждый раз, когда она моргала, его глаза закрывались и уже больше не открывались. Аппараты запищали тревожным звоном, резким и режущим уши. В комнату ворвалась Шури, но девушка остановилась, замерла у порога, искажённая лицо Джессики заставило её остаться в тишине. Та рыдала, и крики рвали стены лаборатории. Она то хватала воздух, словно задыхалась, то билась руками о пол, как будто могла разрушить эту реальность, стереть воспоминания и снова вернуть его живым. — Я заслужил, — эхом накатывался его голос, будто записанный внутри её черепа, в самом сердце. — Нет! — сорвалось с её губ. — Нет, ты не заслужил! Ты не заслужил меня! Ты не заслужил этого всего! Она закричала так, что дыхание срезало горло, а лёгкие загорелись болью. Казалось, она вся превращается в огонь, а тело больше не подчиняется. Паническая атака накрыла её целиком: сердце билось в грудной клетке так, будто собиралось вырваться наружу, руки мелко дрожали, воздух рвался на куски. Её тянуло вырвать из себя кабели, сорваться с места, бежать куда угодно, лишь бы не видеть того, что запечаталось внутри её памяти. Но она не могла — аппараты держали, да и ноги словно налились свинцом. И в этот момент марионетка вырвалась наружу — тень, живущая внутри неё. Голос стал низким, почти чужим, и сквозь всхлипы вырвался хриплый смех. — Я убила его, — прошептала она сама себе, глядя в пустоту, — я лишила тебя его. Джессика ударила ладонями по полу, словно пыталась выбить из себя эту фразу, изгнать чужую сущность. Слёзы лились безостановочно, превращаясь в мучительный поток. Она умоляла себя не слушать, умоляла не верить, но каждое воспоминание снова и снова бросало её лицом в ту самую картину — Стив лежит перед ней, и его глаза становятся пустыми. Девушка хотела сбежать. Хотела сорваться и бежать на край света, в пустыню, в океан, лишь бы никогда не слышать ни его слов, ни своего собственного голоса. Но что-то внутри держало её — крошечная, израненная надежда, что ради него, ради них двоих, ради любви, которая когда-то спасала их обоих, она должна быть сильной. Даже когда сердце рвётся на куски, даже когда каждый вдох отдаётся болью, она знала: если сдастся сейчас, то уже никогда не вернётся. Дверь распахнулась резким ударом, и в лабораторию ворвался Баки. Его шаги были быстрыми, почти отчаянными, а взгляд сразу же упал на Джессику, извивающуюся на коврике, словно в ловушке собственных кошмаров. Её дыхание рвалось, крик срывал голос, тело билась в панике, и даже аппараты не успевали фиксировать все скачки. Шури пыталась что-то сказать, но Баки только коротко бросил ей взгляд — в нём было понимание: дай мне попробовать.  Он присел рядом, не касаясь сразу, лишь опустил ладонь так близко, чтобы она почувствовала тепло его кожи. Голос его прозвучал хрипло, низко, но удивительно мягко: — Джесс… это я. Это Баки. Ты не одна, слышишь? Дыши. Просто дыши со мной. Она вскинула голову, взгляд метался, словно не узнавал его. Её губы шевельнулись в бессмысленных словах, слёзы стекали ручьями, руки продолжали царапать пол. Тогда он рискнул — крепко взял её за плечи и прижал к себе, не давая вырываться. Она билась несколько секунд, выкрикивала что-то бессвязное, но его грудь была надёжным щитом, его объятие — крепким, тёплым, и постепенно её дыхание стало рваться чуть медленнее. — Ты в безопасности, — повторял он тихо, — всё это — только в голове. Я здесь. Всё хорошо. Он подхватил её на руки, словно ту самую девчонку, которую они с Роджерсом когда-то защищали от всех бед, и не слушая протестов Шури, вынес её на балкон. Ночной воздух Ваканды был густым и влажным, но тёплым, пахнущим травами и цветами, и Джессика впервые смогла вдохнуть глубже. Звёзды разливались над головой, и этот свет будто напоминал, что мир всё ещё существует, что он не разрушился окончательно. Она сидела на каменной ограде, всё ещё дрожа, её волосы прилипли к щекам, глаза опухли от слёз. Баки стоял рядом, не отходя ни на шаг. Он говорил не сразу — просто ждал, пока её дыхание хоть немного выровняется, пока она перестанет всхлипывать так громко. И только потом, медленно, будто боясь задеть свежую рану, начал: — Хочешь знать, что с ним было? Джессика слабо кивнула, даже не поднимая головы.Баки опёрся на перила, смотря куда-то вдаль, туда, где ночь встречалась с горизонтом. Его голос был тяжёлым, будто каждое слово вытаскивало изнутри занозы. — Он изменился, Джесс. Не сразу, но я видел. После тебя… он словно начал жить заново. Сначала медленно — пытался улыбаться, пытался держаться. А потом… он снова стал чувствовать. Он начал любить. Ты знаешь, он… даже начал курить. На последних словах Баки чуть усмехнулся, качнув головой, словно сам не верил в то, что говорит. Джессика моргнула, удивлённо подняла на него глаза. И среди слёз мелькнула крошечная, почти неуловимая улыбка — хриплый смешок сорвался с её губ. — Стив? Курить? — она вытерла слёзы ладонью и снова тихо хмыкнула. — Господи, он ведь всегда читал мне лекции о том, как это вредно. — Знаю, — кивнул Баки, и в его взгляде впервые за долгое время появилась искорка живого, тёплого воспоминания. — Но он был… другим. Настоящим. Ты вернула ему это, Джесс. Даже когда тебя не было рядом. Девушка обхватила себя руками, плечи дрожали, но дыхание понемногу выравнивалось. Тишину ночи нарушали лишь сверчки да её тихие всхлипы. — Он всегда говорил про тебя, — продолжил  Баки, низко, почти не глядя на неё. — Даже когда думал, что ты не вернёшься. Сидели мы как-то ночью, молчали. Он достал сигарету, закурил, а я на него смотрю и думаю: Роджерс с сигаретой? Вот до чего мы докатились. Джессика подняла взгляд, покрасневшие глаза блеснули на мгновение, губы дрогнули. — И? Баки усмехнулся уголком губ. — А он затянулся, глянул на меня и говорит: «Джесс бы мне шею свернула, если б увидела». — Баки хрипло засмеялся. — Сказал это так, будто ты стоишь рядом, будто чувствуешь каждое его движение. Джессика закрыла лицо руками и выдохнула в ладони, то ли плача, то ли смеясь. — Господи… — её голос дрогнул. — Он действительно так сказал? — Ещё как, — Баки кивнул. — А потом добавил: «Но я всё равно курю, потому что хотя бы дым заполняет пустоту, которую она оставила». Джессика зажала рот рукой, плечи снова вздрогнули, но это уже был не крик боли, а тихое, горькое рыдание. Она покачала головой. — Дурак, — прошептала она. — Упрямый, глупый мужчина… Баки посмотрел на неё долгим взглядом, и в нём была нежность друга, знавшего Стива слишком хорошо. — Он любил тебя, Джесс. По-настоящему. Не как солдат, не как капитан. Как муж. Она дернулась, подняла на него глаза. — Муж?.. — переспросила она, голос был тихий, как у ребёнка. Баки кивнул. — Да. Именно так он себя вёл. Всё это время. Рассказывал, как вы катались на лошадях, как ты смеялась, когда он упал, как вы читали друг другу вслух книги, как он смотрел на тебя под дождём… Джесс, он говорил об этом так, будто это было вчера. И я видел — для него ты была не просто девушкой. Ты была его домом. Его семьёй. Его женой. Пусть даже он никогда не произнёс этого слова вслух. Джессика закрыла глаза, и слёзы снова потекли по щекам. — Он всегда шутил, что я ворчу как жена, — пробормотала она сквозь смех и слёзы. — А я отвечала, что он ведёт себя как дедушка. Баки улыбнулся. — И всё равно — он смотрел на тебя так, как никто никогда. Даже когда был зол. Даже когда молчал. Он смотрел так, будто боялся, что ты исчезнешь снова. Джессика прижала руки к груди, глубоко вздохнула, пытаясь успокоить сердце. — Знаешь, — прошептала она, — я столько раз представляла, как он скажет это. «Ты моя жена». Но… он всегда говорил иначе. Он говорил… «ты — моё всё». Баки посмотрел на неё пристально, в его взгляде было понимание. — Вот именно, — произнёс он. — Ты была его всем. А знаешь, чего он больше всего боялся? Она подняла на него заплаканные глаза. — Чего? — Что когда он вернётся домой — дома не будет. Только пустая кровать и тишина. Джессика закрыла рот рукой, из груди вырвался сдавленный звук, смесь смеха и боли. Она отвернулась к звёздам, но голос её был твёрже, чем раньше: — Я не позволю ему снова потерять дом. Никогда. Баки посмотрел на неё и кивнул, будто именно этих слов он и ждал.

***

Палата была тихой, слишком стерильной, слишком чужой, чтобы казаться местом, где должен находиться он. Джессика вошла медленно, словно боялась, что любое её движение нарушит хрупкий покой. На сердце было тяжело, грудь сдавливала вина и страх. Но стоило ей увидеть его — бледного, с бьющимся едва-едва дыханием, с бинтами на груди и висках — всё остальное растворилось.  Остался только он. Она подошла ближе, остановилась у кровати, и пальцы сами нашли его ладонь. Она сжала её осторожно, будто боялась причинить боль, но в тот же миг почувствовала, как холод его кожи отзывается теплом внутри неё. Слёзы сами выступили на глазах, потекли по щекам, падали на их переплетённые пальцы. — Стив… — прошептала она, едва касаясь губами его руки. — Я здесь. Я жива. Ты не один. Его лицо оставалось неподвижным, но она наклонилась и кончиками пальцев провела по его щеке, по линии подбородка, по знакомому изгибу губ. Он был слишком спокоен — слишком чужим, и от этого сердце Джессики сжалось в комок. Она взяла тряпочку, смочила её в прохладной воде из кувшина на тумбочке и осторожно коснулась его руки, смывая следы сукровицы. Движения были нежными, будто каждое касание — это признание в любви, каждое движение — мольба о том, чтобы он вернулся к ней. И вдруг — почти невидимо, едва ощутимо — его пальцы рефлекторно сжали её ладонь. Джессика всхлипнула так резко, что сама испугалась звука, и прижала его руку к своей груди. — Ты слышишь меня, да? Ты чувствуешь… пожалуйста, скажи, что ты чувствуешь… Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, села на стул рядом и взяла с тумбочки книгу, ту самую, что всегда лежала у них дома на прикроватной тумбе. Она открыла её наугад и дрожащим голосом начала читать. — «…и он посмотрел на неё, как смотрят лишь те, кто нашёл свой дом не в стенах, а в человеке…» — её голос дрожал, но постепенно становился ровнее, мягче. Она читала, иногда прерываясь, чтобы улыбнуться сквозь слёзы или снова коснуться его лица. Девушка прочитала ещё пару строчек, но потом голос сорвался. Она закрыла книгу и прижала её к себе, уткнувшись в страницы. — Я не могу, — прошептала она. — Не могу читать, когда ты лежишь здесь, а я даже не знаю, слышишь ли ты меня. Она наклонилась ближе, провела пальцами по его волосам, разглаживая их, словно боялась, что они могут спутаться. — Знаешь, что самое страшное? — её голос дрогнул. — Я помню, как ты говорил, что всегда будешь рядом. Что никогда не оставишь меня. И я поверила. А потом… потом всё сломалось. Я думала, что потеряла тебя навсегда. Слёзы катились по её щекам, но она не отводила взгляда. — Я видела, как ты падаешь. Я чувствовала твою кровь на своих руках. И я не смогла… я не смогла тебя спасти, Стив. — она всхлипнула и сильнее сжала его ладонь. — Но ты должен знать: я бы отдала всё, абсолютно всё, лишь бы оказаться рядом с тобой тогда. Она замолчала на миг, закрыла глаза, и вдруг тихо усмехнулась, будто вспомнила что-то светлое. — Ты всегда говорил, что я упрямая. Что я не сдаюсь, даже когда должна. — её пальцы мягко касались его виска, щеки, губ. — Так вот, капитан, я не сдамся и сейчас. Я буду сидеть здесь, сколько потребуется. Буду читать тебе книги, буду петь, если захочешь. Я даже снова попробую готовить те блины, которые ты так обожал, хоть они у меня получались кривыми. Только ради того, чтобы ты открыл глаза и снова засмеялся надо мной. Она наклонилась и поцеловала его в лоб, задержавшись чуть дольше, чем обычно. — Я жду тебя, Стив. Я верю в тебя. И я всё ещё люблю тебя, так же сильно, как в тот день, когда мы целовались под дождём, и ты сказал, что я — единственное, что для тебя важно. Её голос дрожал, но в словах было столько силы, что казалось, они проникают куда-то глубже всех проводов и датчиков, прямо в сердце Стива. И тогда его пальцы вновь чуть сильнее сжали её ладонь, и Джессика впервые за долгое время позволила себе улыбнуться сквозь слёзы.