Where is my mind?

Тренировочный зал в Ваканде был тихим, слишком тихим. Только скрип канатов на старом ринге, да удары по мешку нарушали это вязкое молчание. Свет падал неровно, лампы мерцали, бросая длинные тени, и всё вокруг будто дышало гулкой усталостью. Джессика стояла в центре, бинты перетягивали её запястья, костяшки побелели, когда она сжимала кулаки. Баки напротив — спокойный, почти невозмутимый, но его взгляд выдавал тревогу. Он видел, что внутри неё всё ещё бурлит та самая тень, марионетка, которая до конца не хотела отпускать контроль. — Ты бьёшь слишком прямо, — лениво сказал он, уклоняясь от её удара и легко отбивая его плечом. — Стив бы назвал это школьной дракой. — Заткнись, — резко выдохнула Джессика и снова пошла вперёд, вцепившись в злость. Она била жёстко, как будто каждый удар по воздуху или по его перчаткам был попыткой вырвать из себя чужой голос, чужие руки, чужую боль. Баки лишь слегка скривил губы, позволив себе ухмылку: — Слушай, если ты пытаешься убить меня, то у тебя пока что получается слабо. Попробуй вот так… — он резко сделал выпад и легко коснулся её корпуса. — Видишь? Не нужно столько ярости, ты тратишь силы в никуда. — Я не трачу силы! — выкрикнула она и ударила снова, заставив его отступить. Пот струился по вискам, дыхание сбивалось, но она не останавливалась. Внутри — гул. Марионетка билась в клетке, шептала ей в ухо, насмехалась: «Ты не справишься. Ты слаба. Всё, что ты делаешь, лишь смешно.» Джессика стиснула зубы и вложила весь этот яд в очередной прямой удар. Баки принял его на блок и качнул головой. — Вот видишь, — сказал он мягче, — это не я. Ты сейчас бьёшься не со мной. Ты бьёшься сама с собой. Она остановилась на секунду, тяжело дыша. Пот стекал по лицу, губы дрожали. — Если я перестану, она вернётся, — сказала девушка. — Я должна держать её под контролем. Баки нахмурился, подошёл ближе и чуть прижал её перчатки вниз. — Слушай, я знаю, каково это — жить с голосом внутри. Знаю, что он делает с тобой, как тянет. Но если ты будешь только бить, только рвать себя — ты проиграешь. Стив не хотел бы, чтобы ты дралась с тенью, он хотел бы, чтобы ты дралась ради него. Имя Стива словно ударило её сильнее любого хука. Грудь сдавило, и в глазах мелькнули слёзы, но она их сжала, не позволила упасть. Внутри что-то заворочалось, голос марионетки прошипел: «Он изменил тебе. Он предал. Ты видела его с другой.» Джессика зарычала, сорвалась и обрушила град ударов на Баки, словно желая заглушить этот шёпот. Металл его руки зазвенел, когда он поймал её кулак, крепко удержал и рявкнул: — Хватит! Она замерла, тяжело дыша, почти рыдая, но не отпуская его. И Баки уже мягче добавил: — Он живёт тобой. Даже когда пьёт, даже когда злится на нас, даже когда сам себя винит — он думает о тебе. Не давай этой твари внутри забрать то, что у вас есть. Девушка закрыла глаза, и по щекам скатились слёзы. Но на этот раз внутри стало тише. Голос марионетки ещё шевелился, но слабее. Она впервые ощутила, что бьётся не только кулаками, но и сердцем. Баки отпустил её руку, чуть хмыкнул, пытаясь разрядить обстановку: — Ну, если будешь продолжать в том же духе, то скоро сможешь втащить мне так, что я и со своим металлом улечу в стену. Стиву понравилось бы посмотреть. Джессика всхлипнула и даже коротко рассмеялась сквозь слёзы. В её глазах на миг мелькнул свет — слабый, но настоящий Она все еще стояла в зале, руки горели от ударов по лапам Баки, дыхание рвалось из груди, но внезапно в глазах потемнело. Она моргнула, пытаясь сфокусироваться, и в этот миг заметила, что в дверях стоит фигура. Высокая, широкоплечая, почти нереальная. Свет падал сзади, и силуэт казался вырезанным из самого воздуха. Её сердце замерло — потому что она знала этот силуэт лучше, чем своё собственное отражение. Это был он. Стив Роджерс. Настоящий. Живой. Она не поверила сразу — слишком много раз её разум подсовывал фантомы, слишком часто марионетка играла с её чувствами. И всё же её тело предательски дрогнуло, руки затряслись, дыхание перехватило. Губы сами прошептали его имя, но голос сорвался. А он стоял, смотрел на неё так, будто тоже не верил своим глазам. Его взгляд был пронзительным, глубоким, и в этих голубых глазах плескалась боль, тоска, усталость и такая жгучая нежность, что у неё подкосились ноги. Он выглядел иначе: осунувшийся, щеки впали, под глазами тени, волосы чуть длиннее и небрежно падают на лоб. Но всё это не имело значения — потому что это был он. Её Стив. Стив тоже дрожал. Его руки сжимались и разжимались, челюсть была напряжена так, что скулы проступали остро, а губы дрожали, будто он боролся сам с собой. Он не делал шага навстречу, потому что боялся — боялся, что она исчезнет, растворится, что это снова сон. Его сердце стучало так сильно, что отдавалось в висках. И когда она всё-таки бросилась к нему, его тело дернулось в панике. Слишком ярким было воспоминание того момента, когда похожая тень её лица вонзила клинок ему в живот. Он почти рефлекторно напрягся, готовясь к удару, и этот маленький, едва заметный рывок не ускользнул от Джессики. Она застыла, руки так и не дотронулись до его плеч. Слёзы выступили в её глазах мгновенно. Она увидела этот инстинктивный страх в его взгляде — и от этого сердце её разорвалось на куски. Тихий всхлип сорвался с губ, она отшатнулась, отвернулась, закрыв лицо руками, и заплакала. Не громко, не истерично, а тихо, горько, словно боялась, что если позволит себе крикнуть, мир рухнет окончательно. Её плечи вздрагивали, пальцы дрожали, и всё внутри кричало: «Он больше не верит мне… Он боится меня…» Стив видел её слёзы, и в тот момент что-то внутри него надломилось. Все страхи, все воспоминания, все сомнения исчезли. Осталась только она. Его Джессика. Живая, настоящая, с глазами, в которых отражалась та же боль, что и в его душе. И тогда он шагнул вперёд. Он просто взял и прижал её к себе так крепко, что её ребра едва не хрустнули. Его руки, сильные, тёплые, сжали её спину, затылок, он уткнулся лицом в её волосы и вдыхал этот запах — запах, который преследовал его в кошмарах и во снах, запах, который он боялся никогда больше не почувствовать. Девушка замерла в его объятиях, потом всхлипнула и обмякла, словно всё сопротивление, вся стена, которую она строила вокруг себя, рухнула в одну секунду. Она дрожала, слёзы текли по её щекам и оставляли мокрые следы на его шее. А он… он плакал вместе с ней. Эти крупные, крепкие руки, которые столько раз держали щит и били врагов, теперь дрожали, как у ребёнка. Его плечи содрогались, по лицу текли слёзы, и он шептал, едва дыша: — Ты здесь… Ты моя… Господи, Джесс… ты моя… моя девочка… Она вскинула лицо, её губы дрожали, и сквозь слёзы она шептала: — Прости… прости меня, я не знала, я не смогла, я не справилась… я… Он накрыл её лицо ладонями, его пальцы были горячими и крепкими. Голубые глаза, полные слёз, смотрели прямо в её — без упрёка, без страха. Только боль и любовь. — Нет, — выдохнул он, и голос сорвался. — Это я должен просить прощения. Я потерял тебя. Я не уберёг. Я… — он сглотнул, опустил лоб к её лбу, и слова задохнулись в рыдании. — Я боялся, что больше никогда тебя не увижу. Её пальцы нашли его щёку, провели по влажной от слёз коже. Она прижалась к нему снова, губами, щекой, словно боялась, что он исчезнет. — Ты — всё, что у меня есть, Стив. Всё… — прошептала она сквозь рыдания. Он сжал её сильнее, крепче, так, как мужчина, готовый защищать до последнего вздоха. Его мускулы напряглись, и она почувствовала эту силу — силу, которая теперь принадлежала не только Америке, не только миру, а ей. Он был готов сражаться за неё, за их любовь, до конца. И в этот миг прошлое — ножи, предательства, страхи — исчезло. Остались только они двое, стоящие посреди тусклого зала, обнявшись так, будто без этого объятия они просто перестанут существовать.

***

Ночь в Ваканде была тихой, только лёгкий шелест листвы за окнами и мерное жужжание аппаратов в коридоре напоминали, что они не одни. В палате царила полутьма, мягкий свет от лампы падал на кровать, очерчивая резкими тенями плечи и грудь Стива. Он лежал, опершись на подушки, с книгой в руках — именно той, которую она когда-то просила перечитывать вместе, её любимой. Джессика сидела рядом, на краю кровати, босыми ногами касаясь прохладного пола. Она молчала, смотрела на него, и сердце сжималось — потому что рядом был её Стив, её капитан, её мужчина. Настоящий, живой. И всё же между ними стояло слишком многое. Стив отложил книгу на мгновение и повернулся к ней. Его взгляд был мягким, тёплым, но в нём была жажда, которая горела всё это время. Он медленно поднял руку, коснулся её щеки, большой палец провёл по скуле, словно боялся, что она исчезнет. И, наклонившись, он осторожно коснулся её губ своими. Это был не тот жадный, страстный поцелуй, что срывает дыхание, а робкий, несмелый, почти болезненный. Его губы дрожали, он хотел большего — хотел почувствовать её, хотел раствориться в ней, забыть всё, что было. Его ладонь легла на её талию, он чуть подтянул её ближе, и его тело, крепкое, тёплое, мощное, жаждало близости. Но что-то пошло не так. Её сердце забилось слишком быстро, дыхание сбилось, и словно невидимая стена встала между ними.  Джессика отпрянула едва заметно, и он тоже замер, поняв — они оба не готовы. Их тела помнили слишком много боли. Его губы прикусили нижнюю губу, он отвёл взгляд и выдохнул так, словно внутри что-то оборвалось. Ему было больно, потому что он хотел снова быть её мужчиной, её защитой и любовником, но вместо этого получил холодное напоминание о том, что раны ещё не затянулись. Девушка тоже дрожала, она чувствовала вину за то, что не смогла, и от этого сердце разрывалось. Она молча пересела напротив него, на кровать, скрестив ноги, и посмотрела на него так, будто пыталась запомнить каждую черту. И только потом, не говоря ни слова, протянула руку к его груди. Он был обнажён по пояс, и её пальцы осторожно скользнули по его коже. Стив вздрогнул, когда она коснулась первого шрама — глубокого, уродливого следа, что остался после её ножа. Его тело дёрнулось, дыхание сбилось, но он не отстранился. Он смотрел на неё снизу вверх, а потом снова опустил взгляд в книгу, продолжая читать её любимые строки, словно только этот голос мог удержать её рядом. Она водила пальцами медленно, вдоль каждого рубца. Её ладонь скользнула по его торсу, по мышцам пресса, таким рельефным и крепким, что они словно были выточены. Она чувствовала его тепло, его дыхание, каждый раз, когда он вздрагивал от прикосновений. И каждый раз её сердце сжималось сильнее — потому что эти шрамы были её виной. Она оставила их. И теперь ей приходилось жить с этим. Стив читал тихо, низким, чуть хриплым голосом, и его грудная клетка поднималась и опускалась так ритмично, что её ладони хотелось прижаться к нему ещё сильнее. Его плечи и руки — мощные, накачанные, с венами, проступающими под кожей — были напряжены, но он продолжал читать. Он позволял ей прикасаться к своей боли, будто именно этим он показывал: «Я не боюсь тебя. Ты всё ещё моя». Джессика не выдержала — её глаза наполнились слезами, и она склонилась к нему ближе, коснувшись губами линии шрама на его ключице. Он вздрогнул снова, но не оттолкнул. Она целовала его раны так, будто пыталась стереть каждый след, каждую боль. Её губы были горячими, её дыхание срывалось, и слёзы капали на его кожу, смешиваясь с её поцелуями. А он, не переставая читать, опустил руку и накрыл её ладонь своей. Его пальцы были огромными по сравнению с её тонкими, но сжимали так бережно, так трепетно, будто она была самым хрупким, что у него осталось. В этот миг они оба понимали: любовь всё ещё жива, но тела пока не слушались. И это было не поражение — это было начало. Каждое его слово ложилось ей на сердце, убаюкивало, и когда он перевернул страницу, она уже не понимала, что именно он читает — она слушала только его дыхание, только ритм его сердца, сильного и уверенного. В какой-то момент Джессика прижалась к нему ближе, уложив голову на его грудь. Его кожа была горячей, шероховатой от шрамов, но под ней билось сердце — её опора, её спасение. Она обвила его рукой за талию, сжала так крепко, словно боялась снова потерять. Стив опустил книгу и медленно обнял её обеими руками. Его ладонь легла на затылок девушки, пальцы переплелись с её волосами. Он чувствовал, как её дыхание замедляется, как ресницы дрожат на коже его груди, и вскоре на его коже стали ощущаться лёгкие касания — её тёплое, ровное дыхание во сне.  Мужчина посмотрел вниз, на её лицо, чуть приоткрытые губы, влажные ресницы и усталую, но мирную улыбку, будто сон наконец подарил ей покой. Его глаза защипало — он так давно не видел её спокойной. Стив вдохнул глубоко, уткнувшись носом в её волосы, и только тогда позволил себе закрыть глаза. Он заснул вместе с ней, впервые за долгое время чувствуя, что ему не нужно держать оборону. Его грудь под её щекой поднималась и опускалась в унисон с её дыханием, и ночь, наконец, подарила им обоим покой.

***

Годы спустя их жизнь изменилась. Шрамы всё ещё оставались — на теле, в памяти, в сердцах. Но они научились жить с ними, и шрамы превратились в напоминания о том, что они выстояли. Джессика снова улыбалась — настоящей улыбкой, без тени боли, и Стив снова смеялся — тяжело, громко, так, как смеялись только простые люди, а не солдаты. Они научились доверять телам заново, и любовь вернулась — не такая, как раньше, а ещё глубже, сильнее. Она стала их спасением. В какой-то момент Стив сказал остальным Мстителям, что берёт отпуск на неопределённый срок. Он больше не был просто Капитаном Америкой — он был мужчиной, мужем, человеком, который заслужил право на жизнь, а не на вечную войну. Они уехали далеко, так, чтобы никто не мог их найти. Путешествовали налегке — по маленьким городкам, по морским побережьям, по горам и полям. Они учились заново — смеяться у костра, читать книги под шум волн, держаться за руки на узких улочках, кататься на старых велосипедах, слушать музыку в барах, где никто их не узнавал. Они лечили друг другу душу — маленькими радостями, тёплыми объятиями, долгими разговорами ночами. И, сидя когда-то на вершине холма, глядя, как закат окрашивает небо в золото, Стив посмотрел на неё, крепко сжал её ладонь и сказал: — Джесс… я наконец дома. Она лишь улыбнулась и прижалась к его плечу. Они оба знали — впереди ещё будут испытания, но теперь они были вместе. И это было сильнее всего.