Мелодия борьбы.

Несколько месяцев на Парадизе не сделали пейзаж привычным. Каждое утро Дафна находила новый уголок разрушений, новую деталь, говорящую о внезапно оборвавшейся жизни. Сегодня она стояла на краю огромной трещины, рассекавшей когда-то оживленную площадь Шиганшины. Воздух был холодным и прозрачным, солнце лишь подчеркивало унылую серость развалин. Ветер гулял по пустым глазницам окон, шелестел сухой травой, проросшей сквозь щели в брусчатке, и нес с собой призрачные отголоски — эхо далекого детского смеха, отдаленный лязг повозки, обрывки чьих-то разговоров. Она смотрела на обломки дома, из-под которых торчал истлевший деревянный каркас кровати. Представляла человека, который просыпался здесь пять лет назад. Возможно, он спорил с женой за завтраком, торопился на работу, мечтал вечером выпить с друзьями. Обычная жизнь. Со своими мелкими радостями и печалями, надеждами и разочарованиями. Все это было уничтожено в один день, в один миг. Не в честном бою, не во имя высокой идеи, а слепой, животной яростью существ, прорвавшихся в этот обыденный мир. Их жизни оборвались в пастях титанов. И теперь она, носительница одной из таких пастей, стояла здесь, среди пепла их существования, и чувствовала себя не солдатом-освободителем, а палачом, пришедшим на место преступления. Присутствие ощутилось за ее спиной прежде, чем она услышала шаги. Тяжелые, уверенные, но сейчас — намеренно замедленные. Она не обернулась. Райнер встал рядом, его массивная фигура отбрасывала длинную тень на щебень. Он молчал, его взгляд, как и ее, блуждал по руинам, но Дафна чувствовала — он не видел камней. Он видел то же, что и она: призраков. — Что ты чувствовал? — ее голос прозвучал тихо, но четко, разрезая утреннюю тишину, как лезвие. — Не когда ломал стену. А когда смотрел на них? На людей, которые бежали, кричали, пытались спасти детей. Когда в один миг рушил все их «завтра»? Райнер вздрогнул, словно от внезапного удара током. Его плечи, обычно такие квадратные и уверенные, напряглись, скулы выступили под кожей. Она видела, как сжались его кулаки, спрятанные в карманах. — Это было необходимо, — его голос прозвучал глухо, заученно, как мантра, повторяемая для самоуспокоения. — Во благо Марли. Чтобы обеспечить будущее нашим семьям в Либерио. Чтобы положить конец угрозе. — Конечно, — Дафна усмехнулась, и в этом звуке не было ни капли веселья. — Во благо. Он молчал, не в силах найти возражения, которое не звучало бы фальшиво даже в его собственных ушах. Ему нужно было сменить тему, уйти от этого давящего чувства вины, которое она так легко вскрыла. — Воспоминания… — начал он, и голос его дрогнул. — Проявляются? От прошлых носителей? Дафна медленно, почти ритуально, достала из кармана шинели плоскую пачку сигарет. Выбила одну, прикурила от серебряной зажигалки с витиеватыми узорами, прикрыв пламя от ветра ладонью. Потянулась, выпуская струйку дыма в холодный воздух. — Много девушки, — сказала она, глядя прямо перед собой. — Кристы. Милая. Светлая. Готовая жертвовать собой за других. — Она повернула голову, и ее ледяные голубые глаза встретились с его испуганными. — А еще там есть ты. Смотришь на нее… очень красноречиво. Нравилась она тебе, и это явно не нравилось Имир... Какие страсти... — Дафна сухо усмехнулась своим словам. Райнер смутился. Краска бросилась ему в щеки, он отвел взгляд, будто пойманный на воровстве ребенок. Его уверенность, его солдатская выдержка мгновенно испарились. — Не надо… — прошептал он, и в его голосе прозвучала мольба. — Не говори об этом командиру Зику. Пожалуйста. — Не бойся, — ее губы тронула легкая, язвительная улыбка. — В конце концов, эта Криста, или Хистория, как ее теперь зовут… всего лишь дьявольское отродье, которое умрет в этих стенах. Разве не так? — Она сделала паузу, дав словам впитаться. — Но я-то знаю, ты этого не хочешь. Смущение в его глазах сменилось вспышкой гнева. Он ожесточился, его лицо стало каменным. — Тебя это не касается! — прошипел он, делая резкий шаг, чтобы уйти, скрыться от ее пронзительного взгляда. — Я видела и другие воспоминания, Райнер, — холодно остановила его Дафна. Ее голос был тихим, но он прозвучал как приговор. — Марселя. Я знаю, как Челюсти достались Имир. Знаю, что случилось в тот день. Райнер замер на месте, стоя к ней спиной. Его могучая спина, всегда такая прямая, внезапно сгорбилась, будто на него свалилась невидимая тяжесть. Все его напряжение, вся его вина, все его отчаяние проступили в одной этой позе. Он был голым и беззащитным перед ней. И она это чувствовала — странную, тягучую власть, которую давало ей знание. Власть над его болью. — Я считаю поступок Марселя героическим, — продолжила она, все так же спокойно затягиваясь сигаретой. — Пожертвовать собой, чтобы спасти товарища. Красиво. Глупо, но красиво. Я бы так не поступила. — Потому что ты — часть системы, — глухо, почти беззвучно бросил он, не оборачиваясь. Его голос был полон горечи и презрения — к ней, к себе, ко всему миру. — Как и они все. Он ушел. Его шаги по щебню звучали тяжело и безнадежно. Дафна осталась одна. Она докурила сигарету, стоя среди руин, глядя на его удаляющуюся спину. Власть была приятным, холодным комком в груди. Но вместе с ней приходило и другое чувство — тяжелое, неприятное осознание, что они все, каждый из них, были всего лишь шестеренками в гигантской, бездушной машине, перемалывающей чужие жизни и свои души. И что ее власть над Райнером — это такая же иллюзия, как и его вера в миссию Марли.

***

Воздух на пустыре за разрушенными стенами Шиганшины все еще дрожал от недавнего превращения и был пропитан едким запахом палящейся плоти — сладковатым и металлическим одновременно. Пар клубился над фигурой Титана-Челюстей, низкого, приземистого, с мощными когтистыми лапами и уродливо вытянутой, усеянной острыми зубами пастью. На его затылке, в клубках дыма, шевельнулась фигура. — Неплохо, — раздался ровный, лишенный восторга голос Зика. Он стоял поодаль, руки в карманах шинели, наблюдая через очки с холодным интересом ученого, фиксирующего данные. — Прогресс налицо. Выходи, Дафна. Из клубов пара показалась рука, затем вторая. Дафна, вся в пару, с кожей, покрасневшей и влажной, будто после тяжелой лихорадки, выползла из загривка титана. Ее движения были медленными, затрудненными. Словно сбрасывая с себя невыносимую тяжесть, она отделилась от исполинского тела, которое тут же начало стремительно разлагаться, обнажая скелет, который через мгновение тоже испарился в шипящем облаке. Сделав последнее усилие, она отползла от эпицентра испарений и рухнула на землю, на мягкую, прохладную траву. Грудь ее вздымалась в судорожных, прерывистых вздохах; каждый вдох обжигал легкие. Мускулы дрожали мелкой дрожью, изможденные нечеловеческим напряжением превращения. Она лежала на спине, чувствуя, как холодная земля забирает остатки жара из ее спины, и украдкой, сквозь полуприкрытые веки, наблюдала за братом. Зик не подошел, не предложил руку, не спросил, как она себя чувствует. Его внимание было приковано не к ней, а к линии горизонта, к темным вершинам леса, окружавшего разрушенный город. Его лицо было задумчивым, почти отрешенным. — Он скоро будет здесь, — произнес Зик, его голос был тихим, но четким, как удар колокола в утренней тишине. — Наш единокровный брат. Эрен. Он прибудет с разведчиками. И вступит с нами в бой. Дафна перевела дух, пытаясь унять дрожь в руках. Она слышала, как ее собственное сердце колотится в ушах. — И что? — ее голос прозвучал хрипло, но с привычной ледяной прослойкой. — Ты уверен, что Гриша промывал ему мозги, как когда-то нам? Что ему нужна «помощь» брата и сестры? — В этом нет сомнений, — Зик наконец повернул голову, и его взгляд скользнул по ее истощенной фигуре. В его глазах она не увидела ни братской заботы, ни сочувствия. Лишь расчет. — Он сбит с толку. Воспитан в ненависти. Мы должны его... высвободить. — Высвободить? — Дафна горько усмехнулась, и это вызвало новый приступ кашля. Она с трудом поднялась на локти. — Если мы доставим его в Марли, его казнят. Его Силу извлекут и передадут следующему, более удобному носителю. Разве не в этом заключается твой план, братишка? Зик не ответил. Он снова отвел взгляд к горизонту, и в его позе, в легком напряжении его спины, Дафна уловила то, что искала: нежелание. Нежелание думать о таком финале. Нежелание признавать этот неизбежный, жестокий исход для мальчика, в котором он видел лишь инструмент, а не семью. Это была крошечная трещина в его безупречной маске прагматизма, и она ее заметила. Молчание затянулось. Пар от останков титана окончательно рассеялся. Зик, не оглядываясь, нарушил тишину, его голос вновь стал деловым и безразличным, отсекая ненужные эмоции. — Ты уже достаточно отдохнула, — констатировал он. — Продолжаем. Сила Челюстей должна быть отточена. Мы не можем позволить себе слабости. Дафна сжала зубы. Слабость. Да, именно так он это видел. Ее истощение, ее боль, ее отчаяние — все это было лишь слабостью, которую нужно преодолеть во имя великой цели, в которой она была лишь разменной монетой. Она медленно, с тихим стоном, поднялась на ноги. Ее тело кричало от протеста, каждый мускул горел. Она взглянула на свою руку, на уже затянувшуюся, но все еще розовую ранку от лезвия. Затем ее глаза встретились с взглядом Зика. В них не было поощрения, лишь ожидание. С глубоким, полным ненависти вздохом Дафна снова поднесла руку ко рту. Острая боль, знакомая и уже почти привычная, пронзила ее. Порез задымился. И вновь мир поглотили агония и рёв рождающегося монстра, в то время как Зик стоял неподвижно, наблюдая, как его сестра в очередной раз приносит себя в жертву его планам.

***

Сон был не отдыхом, а погружением в чужое прошлое, в чужую кожу. Дафна не просто видела воспоминание Имир — она была ею. Она чувствовала жесткую ткань формы Разведкорпуса на своих плечах, запах скошенной травы и влажной земли после недавнего дождя. Перед ней, на просторном плацу, стояли в безупречном строю новобранцы. Их молодые лица, серьезные и полные решимости, были обращены к платформе, где кто-то говорил. Ее взгляд — нет, взгляд Имир — остановился на одном из них. На мальчике. Его лицо было напряженным и исступленным, темные волосы выбивались из-под капюшона. Глаза, широко распахнутые, горели огнем, в котором смешались ярость, боль и непоколебимая воля. — Я уничтожу их всех! — кричал он, и его голос, юный, но уже обретший сталь, прорезал воздух, затмевая все другие звуки. — Каждого титана на этой земле! Это был не просто лозунг. Это была клятва, выжженная в самой душе. И в этот миг в сознании Дафны наложились два образа. Лицо этого мальчика — Эрена — и лицо из ее собственных, смутных детских воспоминаний. Лицо их отца, Гриши. Та же форма носа, тот же разрез глаз, та же одержимость, горящая в глубине взгляда. Только в глазах Гриши горел огонь познания и свободы, а в глазах его сына — огонь абсолютного уничтожения. Сердце Дафны, ее собственное, спящее в реальном мире, сжалось в ледяных тисках. Это не был страх. Это было что-то более сложное и горькое. Узнавание. Боль от предательства, которое она несла в себе годами, вдруг обрела новое, живое лицо. Лицо ее брата, который смотрел на нее — на всех них — как на чудовищ, подлежащих истреблению. В этот самый момент, когда призрак Эрена казался самым реальным, другой голос грубо ворвался в ее сознание, разрывая полотно сна. — Дафна. Вставай. Она резко открыла глаза, выдернутая из прошлого в безжалостное настоящее. Над ней стоял Зик. Его лицо в предрассветных сумерках было невозмутимым, но в его позе читалась собранность. — Разведчики уже близко, — произнес он ровно, без тени волнения. Словно сообщал о погоде. Она молча поднялась, сбрасывая остатки тяжелого сна, как змея сбрасывает старую кожу. Внутри все еще звенел тот крик, и перед глазами стояло лицо мальчика-отца. Но на ее лице не дрогнул ни один мускул. Через час они все стояли на вершине стены, встроенные в ее каменную кладку, как часть фортификации. Ветер трепал их одежду. Райнер, неподвижный и мрачный, как скала. Бертольд, старающийся казаться невидимым. Пик, сжимающая рукоять своего клинка с бессознательным фанатизмом в глазах. Зик, спокойный, с сигаретой в зубах, наблюдал за приближающимся зрелищем с видом зрителя в театре. И Дафна. Она смотрела вниз, на равнину, ведущую к стене. Сначала это было лишь далекое движение, похожее на поток. Потом он стал обретать форму. Река. Река из людей и лошадей. Зеленые плащи Разведкорпуса развевались на ветру, как листья на осеннем ветру. Солнце, поднимаясь над горизонтом, слепило, отражаясь в полированных лезвиях их снаряжения. От этого зрелища веяло неотвратимостью. Они плыли навстречу своей судьбе. И ее судьбе. Она не искала его глазами в этой массе. Не пыталась разглядеть то самое лицо из своих снов. Оно уже было выжжено в ее памяти. Вместо этого она просто наблюдала. За людьми, которые ехали на встречу с титанами. С ней. И она думала о крике, который все еще звучал в ее ушах: «Я уничтожу их всех!» «Попробуй, брат», — прошептала она мысленно, ее губы тронула ледяная, безрадостная усмешка. — «Посмотрим, кто кого уничтожит».