Мелодия борьбы.

Тьма. Абсолютная, густая, как деготь. Она давила на веки, заполняла легкие, становилась почти осязаемой субстанцией. Пространство, в котором находилась Дафна, ограничивалось шершавыми, пахнущими смолой и сыростью деревянными стенами. Бочка. Обычная деревянная бочка, ставшая ее клеткой, ее укрытием, ее гробом перед самым главным сражением в жизни. Она сидела, согнувшись в три погибели, подбородок уткнув в колени, стараясь дышать тихо-тихо, растворяясь в этом гнетущем мраке. Но ее слух, обостренный до предела, был единственным проводником во внешний мир, превратившийся в ад. Глухие, раскатистые удары, от которых содрогалась земля. Дребезжание разбиваемого стекла. Отдаленные, похожие на предсмертные крики птиц, выкрики. И сквозь эту какофонию разрушения — нарастающий, низкочастотный гул, похожий на приближение поезда. Потом — волна. Не звуковая, а некая вибрация в самом воздухе, заставившая затрещать доски бочки и застыть кровь в жилах. Ее не увидеть, но можно было ощутить каждой клеткой кожи, каждым нервом. Зик. Брат превратился в Титана. Сердце Дафны сжалось в ледяной ком, выжав из легких весь воздух. Тот самый страх, с которым она вела тихую, изнурительную войну все эти месяцы, наконец настиг ее здесь, в этой деревянной ловушке, и впился когтями в горло. Вот оно. Поле боя. Не плац для маршей, не учебные маневры, не тактические карты, испещренные безликими стрелами. Это — место, где пахнет кровью и страхом, где ломаются кости и гаснут жизни. Шестнадцать лет ее готовили к этому. День за днем, до изнеможения, до кровавых мозолей, вбивая в голову догмы и приказы. Она была идеальным солдатом. Но сейчас, в преддверии того, что ей предстоит увидеть, почувствовать и совершить, она с ужасом осознала: ее душа, та самая, что пряталась за ледяной маской, не была готова. И никогда не будет. Мысленно она вернулась к своему главному страху — тринадцати годам, что были ей отмерены с момента получения Силы. Этот срок висел над ней дамокловым мечом, напоминая о неизбежном конце. Теперь же эти тринадцать лет казались ей несбыточной мечтой, вечностью. Она могла умереть. Прямо сейчас, в следующие несколько минут. Не успев ничего, не дожив и до двадцати четырех, став лишь строчкой в отчете о «героической миссии». Чтобы сбить нарастающую, парализующую панику, она попыталась заставить мозг думать о чем-то отстраненном. И он, предательски, тут же выдал образ. Эрен. Их сводный брат, призрак из чужого прошлого и главная цель их миссии. Где-то там, среди этих руин, он сражался. Против них. Против нее. Она попыталась представить его лицо, найти в воображаемых чертах что-то общее с собой или Зиком — ту самую кровь Йегеров, фамильное сходство. Но ее воображение рисовало лишь пустой силуэт. Они были порождениями абсолютно разных миров, взращенными на противоположных полюсах ненависти. Единственная нить, связывающая их, — это их отец. Гриша. Дафна закрыла глаза, пытаясь вновь сосредоточиться на звуках снаружи, но вместо грохота битвы ее сознание поглотило другое воспоминание. Яркое, живое, будто вчера. Ей пять лет. Ее маленькая рука лежит в большой, теплой ладони отца. Они стоят за стеной гетто, перед огромным, пестро разукрашенным шатром приезжего цирка. Оттуда доносилась залихватская, манящая музыка, взрывы настоящего, свободного смеха, пахло сладкой ватой и чем-то совершенно волшебным, незнакомым. Но суровые голоса солдат и толчки прикладов отбросили их назад, за серую, давящую, уродливую стену. Она плакала, упираясь, цепляясь взглядом за тот сияющий мир, и отец наклонился к ней. Его глаза, обычно такие усталые и печальные, горели странным, фанатичным огнем. «Скоро, моя девочка, совсем скоро, — прошептал он, и его голос был полон несокрушимой веры, — мы обретем свободу, которую у нас украли. И ты пойдешь в цирк. Я обещаю тебе. И не раз». Через два года его не станет, как она думала долгие годы. Дафна вздрогнула, будто ошпаренная, вырвавшись из прошлого. «Нет. Не сейчас». Она с силой тряхнула головой, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Она смахнула ее с тем же усилием, с каким заставляла себя подниматься после каждого падения на тренировках. — Вернусь в Марли героем, — прошептала она, превращая слова в защитную мантру, в щит против страха. — Стану свободной. Выберусь из гетто. И схожу в цирк. Обязательно схожу. И в этот самый миг, словно сигнал к началу ее личного апокалипсиса, снаружи, разрезая весь шум битвы, раздался оглушительный, надрывный, полный нечеловеческой агонии и ярости крик, который был ей знаком: — ДАФНА! БЕРТОЛЬД! Мир перевернулся с ног на голову. Ее бочку резко, со скрипом напрягающегося дерева, рвануло вверх, а затем с огромной силой, со свистом рассекающего воздух, запустило в свободный полет. Сердце провалилось куда-то в бездну, оставив в груди ледяную зияющую пустоту. Мускулы напряглись до предела, готовые к действию. Ее время пришло. Щелка между досок была крошечным окном в ад. Мелькали обломки стен, пролеты пустых окон, заваленные камнями улицы. Город. Они уже в Шиганшине. Мозг, отточенный годами муштры, сработал быстрее сознания. Еще до того, как разбитая бочка с грохотом покатилась по булыжнику, ее тело уже двигалось. Деревянные щепки полетели во все стороны, когда она, как пружина, выпрыгнула наружу. Воздух, наполненный известковой пылью, дымом и запахом гари, ударил в лицо. Яркий дневной свет, такой контрастный после темноты, на мгновение ослепил ее. Но она не могла позволить себе дезориентацию. Инстинкт самосохранения, тот самый, что вбивали в нее шестнадцать лет, кричал одно: «Превращайся! Сейчас же!» Она, даже не вставая на ноги, с силой прикусила свой язык до крови. Знакомая, жгучая боль, острая и ясная, пронзила всё её существо. И тут же её охватило пламя. Не огненное, а плотоядное. Визг ломающихся и перестраивающихся костей заглушил все звуки битвы. Кожа на руках и спине закипела и начала испаряться серым, шипящим паром, обнажая на мгновение красную мышечную ткань, которая тут же нарастала с нечеловеческой скоростью. Её скелет вытягивался, череп удлинялся, формируя костяную маску и ужасающую пасть, усеянную рядами заостренных зубов. Из её спины вырвались наружу рёбра, мгновенно обрастая мускулатурой. Задрав голову, она издала первый рёв новорожденного титана — хриплый, полный боли и ярости. Титан-Челюсти, низкий, приземистый и невероятно мощный, стоял среди руин. И в этот самый миг, оглядевшись выжженным взглядом маленьких, горящих жёлтым светом глаз, она поняла: она одна. Бертольд не превратился. Его бочка лежала неподалеку, сломанная, безмолвная. Бертольда в ней не было. Ни пара, ни рева, ни того сейсмического толчка, что сопровождает рождение Колосса. Пустота. Ловушка. Их план, такой четкий на бумаге, рассыпался в прах в первую же секунду. Они должны были появиться вместе, прикрывая друг друга. Теперь же она, Челюсти, оказалась одна, как мишень на стрельбище, на открытом пространстве между полуразрушенными домами. План рухнул. И с его крушением рухнула и ее ложная уверенность. Свист. Резкий, пронзительный, не оставляющий сомнений. Не один, а с разных сторон. Ш-ш-ш-ВЖЖЖУУУХ! Первые громовые копья пришли справа. Два. Они вонзились ей в плечо и бок с такой силой, что ее отбросило назад, заставив споткнуться о груду кирпичей. Боль была ослепительной, белой и горячей. Не просто укол, а разрыв, взрыв плоти изнутри. Ее титанье тело, обычно такое прочное, задрожало, из ран вырвались клубы пара, истощая ее энергию, ее жизнь. Она зарычала, пытаясь стабилизироваться, и тут же увидела их. Сверху, с крыш, словно стая хищных птиц, на нее пикировали фигуры в зеленых плащах. Маневренные снаряжения оставляли за собой белые шлейфы, а в их руках блестели лезвия и новые, смертоносные копья. Один из них, самый быстрый, с диким боевым кличем, устремился прямо к ее затылку. Чистый, животный ужас смешался с яростью. Ее длинная, когтистая лапа, больше похожая на лапу хищного ящера, рефлекторно взметнулась вверх, чтобы сбить эту угрозу. Она не целилась убивать. Она просто защищалась. Но ее сила была чудовищной. Коготь не просто задел солдата. Он встретился с ним на полной скорости. Хруст, похожий на ломающиеся сухие ветки, был ужасающе громким. Зеленый плащ на мгновение обернулся вокруг ее когтя, а затем бесформенное тело с разбитым снаряжением с треском ударилось о стену соседнего дома и замертво рухнуло вниз. В желудке у Дафны, спрятанной глубоко в затылке титана, все перевернулось. Тошнота подкатила к горлу. Первая смерть. Не абстрактного «врага», а человека. Она чувствовала этот хруст в собственных костях. Но у нее не было времени на рефлексию. Свист копий возобновился. Они окружали ее, атакуя с флангов, сзади, пытаясь зайти сверху. Она вертелась на месте, ее мощные челюсти с громким скрежетом ломали балконы и карнизы, пытаясь создать барьер, отбить атаки. Еще одно копье вонзилось ей в бедро, едва не подсекая ногу. Она ревела от боли и бессилия, чувствуя, как ее форма слабеет с каждой новой раной. Пар вырывался из нее густыми облаками, ее движения становились все тяжелее, медленнее. Она чудом уворачивалась от прицельных выстрелов в шею и затылок, но это был вопрос времени. И сквозь этот шум, сквозь собственный рев и звон в ушах, она уловила обрывок приказа, крик чьего-то властного, хриплого голоса: — ...ЖИВОЙ! ОСТАВИТЬ В ЖИВЫХ! ПОКА ЧТО! НЕ ДОБИВАТЬ! Эти слова стали ее последним якорем в реальности. Последнее, что она почувствовала, — это новый взрыв агонии, на сей раз в спине, прямо под ребрами. Ее титан, истощенный, изрешеченный, с последним, хриплым выдохом рухнул на землю, подняв тучу пыли. Сознание Дафны поплыло. Мир закружился, звуки стали отдаленными, приглушенными. Темнота, такая же густая, как в той бочке, но на сей раз несущая не тревогу, а небытие, стала затягивать ее. Она чувствовала, как ее гигантская форма начинает распадаться, растворяться, освобождая ее маленькое, хрупкое, измученное тело. Последней мыслью, пронесшейся в угасающем сознании, было: «Я жива... пока что...» И она погрузилась в ничто, снова став просто человеком, лежащим среди руин и пепла.

***

Сознание возвращалось медленно, нехотя, как прилив к кровавому берегу. Первым пришло обоняние. Едкий, въедливый запах гари и пепла, заполнявший легкие едва ли не плотнее воздуха. И под ним — сладковатый, тяжелый и оттого отвратительный медвяный дух крови. Старой и свежей, вперемешку. Дафна лежала на чем-то твердом и неровном. Она не открывала глаза, боясь понять, где она. «Я умерла?» – промелькнула первая, ленивая мысль. – «Это и есть загробный мир? Пеплом и смертью пахнет?» Но потом тело напомнило о себе. Ноющая, разлитая по всем мышцам боль. Острая ломота в ребрах. Сухость во рту, доходившая до тошноты. Мертвые так не чувствуют. Она жива. Она заставила себя приоткрыть веки. Ресницы слиплись, и мир предстал перед ней размытым, затянутым серой дымкой. Она медленно, со стоном, повернула голову. Щека лежала на пыли, перемешанной с мелкими осколками кирпича. Прямо перед ее лицом валялся обгорелый обломок стропила. Тишина. Та самая, оглушительная тишина, что наступает после бури. Ни грохота, ни криков, ни свиста копий. Только потрескивание где-то тлеющих деревяшек да отдаленный вой ветра в каменных лабиринтах. Битва закончилась. Но кто победил? Сердце ее, привыкшее к худшему, подсказывало ответ, но она гнала его прочь, цепляясь за призрачную надежду. Собрав всю свою волю, она уперлась руками в землю и с трудом поднялась. Голова закружилась, в висках застучало. Она стояла, пошатываясь, опираясь о груду камней, и смотрела на Шиганшину. Город был мертв. Еще мертвее, чем прежде. То, что раньше было руинами, теперь стало прахом. Целые кварталы сравняло с землей, улицы завалены обломками, будто гигантская ступня прошлась тут, неся тотальное уничтожение. Воздух дрожал от жары, исходящей от тлеющих развалин. Она побрела, почти не осознавая куда, ноги сами несли ее по знакомому, теперь неузнаваемому маршруту. И она вышла к тому месту, где раньше зиял огромный разлом в стене — след падения Парадиза пять лет назад. Но разлома не было. Теперь его перекрывало нечто монументальное и жуткое. Громадное укрепление, выстроенное из затвердевшей, словно кристаллической, плоти титана. Оно повторяло черты Атакующего Титана — скульптура из ужаса и мощи, вставшая на пути всего мира. Это зрелище вырвало у нее сдавленный вздох. Это была не их работа. Это была работа врага. И в этот миг, когда ее разум пытался осознать масштаб катастрофы, сзади послышался сдержанный шорох. Она обернулась, но было поздно. Две фигуры, быстрые и резкие, набросились на нее со спины. Удар в колени, и она грузно рухнула на землю, ударившись подбородком о камень. Сверху навалился весь их вес. Один — высокий, с пронзительными, умными янтарными глазами, которые сейчас сузились от концентрации. Второй — коренастый, с очень короткой, почти бритой головой и лицом, искаженным ненавистью и страхом. Ослабленная Дафна даже не попыталась сопротивляться. В ее истощенном теле просто не осталось сил. Она лежала, прижатая к пыльной, холодной земле, чувствуя, как гравий впивается в щеку. — Держи ее крепче, Конни! — прорычал тот, что был выше, его голос был напряженным, но собранным. — Что с ней делать, Жан? — голос коренастого, Конни, срывался на визг. — Она одна из них! Тварь! — Мы должны отвести ее к Ханджи и капитану Леви. Они решат. — К черту! Какая от нее польза? Она титан! Резать ее надо, пока лежит и не сопротивляется! Их спор, словно она была безмолвным предметом, а не живым существом, зажег в ней тлеющую искру ярости. Она повернула голову, насколько это позволяло положение, и ее хриплый, сорванный голос прозвучал, как скрежет по камню: — У меня... — она сглотнула кровь, прилившую во рту, — ...хватит сил... превратиться... — Она попыталась дернуться, сделать вид, что пытается вырваться, но они лишь с большей силой вдавили ее в землю, и боль пронзила ребра. И в этот миг боль и это унизительное положение стали последней каплей. Туман в голове рассеялся, уступая место леденящей, кристально ясной мысли. Они проиграли. Зик, Райнер, Бертольд... Возможно, все мертвы. Лежать и ждать, пока этот озлобленный щенок перережет ей горло, или быть добитой как титан — такой была ее перспектива. Стратег в ней, тот самый холодный аналитик, что изучал титанов в марлийских лабораториях, мгновенно просчитал единственный оставшийся ход. Ва-банк. Она перестала сопротивляться, и ее голос потерял угрозу, став почти деловым, несмотря на хрипоту. — Я сдаюсь, — выдохнула она, и оба мальчишки замерли. — Отведите меня к вашему командиру. К тому, кто принимает решения. У меня есть информация. Важная для вас. Мне есть что рассказать. Они растерялись. Даже Конни ослабил хватку, ошеломленный этой внезапной капитуляцией и заявлением. Жан с янтарными глазами быстрее пришел в себя. Его взгляд, изучающий и проницательный, скользнул по ее лицу, будто пытаясь прочесть ложь. — Хорошо, — коротко кивнул он, и в его голосе вновь появилась твердость. — Так и сделаем. Эти слова прозвучали как приговор. Приговор к жизни. Временной, хрупкой, но жизни. Игрушка судьбы была отброшена, и теперь в ее руках оказывалась новая, опасная карта — карта предательства по отношению к Марли. Она легла на землю, больше не сопротивляясь, глядя в серое небо, и думала только об одном: «Я выжила. Теперь нужно выживать дальше».

***

Ее привели на небольшую, относительно уцелевшую площадку, заваленную обломками черепицы и бревнами. Здесь, среди хаоса, царил свой странный порядок. Воздух был напряженным, густым, как бульон, сваренный из усталости, боли и настороженности. Их было двое. Первым ее взгляд остановился на невысоком человеке, но его присутствие было настолько сильным, что он казался центром притяжения в этом месте. Капитан Леви. Он стоял, слегка прислонившись к разбитой повозке, его правая рука была прижата к груди — видимо, ранена. Но не это привлекло внимание. Его глаза. Серые, холодные, как лед на стали, они скользнули по ней с ног до головы, и этот взгляд был острее любого лезвия. Он не просто смотрел. Он сканировал, анализировал, вскрывал ее послойно, выискивая слабости, ложь, страх. В его взгляде не было ни злобы, ни ненависти — лишь чистая, безразличная оценка угрозы. И это пугало куда сильнее крика. Рядом с ним, создавая разительный контраст, стояла Ханджи Зое. Худая, с взъерошенными каштановыми волосами и глазом, горящим таким неистовым, почти безумным огнем, что казалось, он вот-вот выжжет ей глазницу, другой был перемотан белой повязкой, которая уже окрасилась в насыщенно красный. Она смотрела на Дафну не как на врага или человека, а как на невероятно редкий, драгоценный артефакт. Ее пальцы нервно перебирали складки грязной рубахи, а губы растянулись в широкой, неестественной улыбке, полной неподдельного, жутковатого восторга. Дафна, все еще с руками, скрученными за спиной, стояла, пытаясь выпрямить спину под тяжестью их взглядов. Она чувствовала себя образцом под микроскопом. Но слабость была роскошью, которую она не могла себе позволить. Она сделала шаг вперед, ее голос, хриплый от недавнего рева и дыма, прозвучал на удивление четко и ровно, без тени мольбы: — Я — носительница Титана-Челюстей, — объявила она, глядя прямо на Леви, потому что инстинкт подсказывал, что решение зависит от него. — Вы не убьете меня. Я слишком ценна для вас живой. И в этот момент, произнося эти слова, ее взгляд скользнул за спину Леви и наткнулся на другую фигуру. Юноша, стоявший чуть поодаль, прислонившись к стене. Темные волосы, падающие на лицо, в котором застыла смесь опустошенности и невысказанной ярости. Но глаза... Глаза были знакомы. Она видела их в своих снах, в воспоминаниях Имир, в чертах отца на старых, полустертых фотографиях. Эрен. Она не смогла отвести взгляда. Ее собственные глаза расширились, ледяная маска на мгновение дрогнула, обнажив шок, узнавание и целую бурю противоречивых чувств. Она впивалась в него взглядом, пытаясь прочесть в этих зеленых глазах хоть что-то родное, хоть отголосок той связи, что должна была быть, но была растоптана войной и пропагандой. Секунда. Две. Она забыла о Леви, о Ханджи, об опасности. — Эй, ты. Голос Леви прозвучал резко, рубящим ударом, возвращая ее в реальность. Он не повышал тона, но каждый слог был отточен, как лезвие. — Хватит пялиться на него. Убирай глаза, или я их тебе выколю. Понятно? Его слова не были пустой угрозой. В них чувствовалась такая абсолютная, простая готовность к насилию, что Дафна инстинктивно отвела взгляд, почувствовав, как по спине пробегает холодок. Она снова сфокусировалась на нем, сжимая кулаки за спиной. Леви медленно перевел взгляд на Ханджи. Его лицо не выражало ничего, кроме легкого раздражения и усталости. — Ну что, четырехглазая? — его голос был сухим. — Что делать с этой... девкой? Тащить с собой лишний рот или прикончить тут, чтобы не мешалась? Ханджи, казалось, только этого и ждала. Она всплеснула руками, ее глаза засияли с новой силой. — Леви! Одумайся! — она сделала шаг к Дафне, почти тыча в нее пальцем, но не с агрессией, а с благоговением коллекционера, нашедшего утраченный шедевр. — Смотри на нее! Это же живой носитель! Титан-Челюсти! Понимаешь?! Мы ничего не знаем о них! Как они функционируют, их пределы, их биология! Она — ходячая энциклопедия знаний о Марли, о их тактике, о других титанах! Убить ее?! Это все равно что сжечь уникальный манускрипт, не прочитав! Она бесценна! Леви выслушал ее тираду, ни единой мышцей не выдав своих мыслей. Его скулы чуть заметно напряглись. Он снова посмотрел на Дафну, на ее бледное, испачканное сажей лицо, на упрямую линию губ. Он видел не девушку, а проблему. Опасную, но потенциально полезную. — Ладно, — он оттолкнулся от повозки коротким, решительным движением. — Разрешаю. Тащим с собой. Но, — его ледяной взгляд снова впился в Дафну, — одно неверное движение, одна попытка превратиться, один просто подозрительный взгляд — и я лично разберусь с тобой. Без долгих разговоров. Уяснила? Это не был вопрос. Это был приговор с отсрочкой. Дафна молча кивнула, чувствуя, как камень ненадолго свалился с души, сменившись новой, тяжелой неизвестностью. Она была пленницей. Но она была жива. И в ее руках, хоть и скрученных, теперь был новый козырь. Игра была далека от завершения.