Мелодия борьбы.

Снова та же комната. Те же голые, сырые стены. Те же два стула, разделенные небольшим расстоянием. Та же цепь на ноге, тяжелая и холодная, впивающаяся в кожу. Дафна сидела на жестком стуле, чувствуя знакомое напряжение в спине, и смотрела на узкое окошко под потолком, через которое лился скудный вечерний свет. За окном разгорались звезды. «Я снова здесь», — подумала она, и внутри что-то дрогнуло — не страх, а ожидание. — «Снова жду его. И хотя цепи те же, стены те же, кажется, что я уже не так боюсь. Я хочу увидеть его. Мне нужно с ним поговорить». Дверь скрипнула, и Дафна повернула голову. Эрен вошел первым, и его лицо озарилось улыбкой, когда он увидел ее. Но за ним следом шагнул не Леви, как она ожидала, а девушка. С темными волосами, подстриженными ровно по плечи, и пронзительными синими глазами. Ее лицо было неподвижным, бесстрастным, как каменная маска. Она заняла место в углу, скрестив руки на груди, и стала молча наблюдать. «Микаса», — узнала Дафна, и внутри шевельнулось любопытство. — «Та самая, о которой рассказывал Жан. Та, в которую он влюблен, хотя и не признается в этом даже себе. Та, которая готова убить любого, кто угрожает Эрену. И сейчас она смотрит на меня как на потенциальную угрозу. Интересно, что она думает? Наверное, хочет прирезать меня, если я сделаю неверное движение». — Дафна! — Эрен шагнул к ней, но остановился на безопасном расстоянии, не решаясь прикоснуться. Его глаза горели радостью. — Я так рад тебя видеть! Как ты? Как ты держишься? Дафна почувствовала, как тепло разливается по груди. Его искренняя радость была заразительной, и она невольно улыбнулась в ответ. «Он действительно рад меня видеть», — подумала она. — «Не как политический инструмент. Не как источник информации. Как сестру. Это странное чувство — быть нужной кому-то просто потому, что ты — это ты». — Я в порядке, — ответила она, и ее голос был мягче, чем она ожидала. — Тренируюсь с Ханджи, помогаю с отчетами. Жизнь в Разведкорпусе... сносная. Она на мгновение замолчала, и перед ее мысленным взором возник образ капитана Леви — его холодные глаза, его резкие движения, его руки, сжимающие ее запястье в темном коридоре. «Сердце пропустило удар», — заметила она, чувствуя, как краска приливает к щекам. — «Почему я думаю о нем сейчас? Почему его образ всплывает в самый неподходящий момент? Это не должно меня волновать. Это не должно иметь значения». Она быстро прогнала эти мысли и сосредоточилась на брате. — Если кто-то тебя обижает, — сказал Эрен, и его голос стал серьезным, почти угрожающим, — ты скажи мне. Я разберусь. Неважно, кто это — капитан Леви, Ханджи, любой из солдат. Я не позволю им мучить тебя. Дафна улыбнулась его участию, и в этой улыбке была теплота, которую она редко кому показывала. «Он готов защищать меня», — подумала она. — «Даже не зная меня по-настоящему. Даже не понимая, кто я и что я сделала. Он просто... верит. Как ребенок. Как человек, который еще не разучился доверять». — Я ценю это, — сказала она. — Правда. Но я справлюсь. Я привыкла к трудностям. Она хотела сказать еще что-то, но слова застряли в горле. Она вспомнила вечер, когда Леви сжал ее запястье, когда его лицо было всего в нескольких сантиметрах от ее. И почувствовала, как сердце снова пропускает удар. «Что это со мной?» — с раздражением подумала она. — «Почему я не могу перестать думать о нем? Это абсурд. Он — мой враг. Он — мой надзиратель. И он ненавидит меня. А я... Я чувствую что-то странное, когда думаю о нем». Она заставила себя сосредоточиться на Эрене. Его лицо стало серьезным, почти мрачным. Он нахмурился, и в его глазах зажглась та особенная, глубокая решимость, которую она уже видела в прошлую встречу. — Дафна, — сказал он тихо, — я хочу спросить тебя кое о чем. Ты можешь рассказать мне о людях, которые живут в Марли? Какие они? Я хочу понять... Я хочу знать, кто они на самом деле. Дафна на мгновение задумалась. «Зачем ему это?» — пронеслось в голове. — «Зачем ему знать о простых людях Марли? Он собирается что-то сделать? Или просто хочет понять врага?» — Они — обычные люди, — сказала она осторожно, подбирая слова. — Такие же, как здесь. Они любят своих детей, хотят мира, мечтают о лучшей жизни. Но им с детства вбили в головы ненависть к Парадизу. Они верят, что элдийцы за стенами — демоны. Они не виноваты в этом. Их воспитали так же, как нас воспитывали в гетто — с ложью и страхом. Эрен слушал, и его лицо становилось все мрачнее. Он закусил губу, и Дафна заметила, как Микаса смотрит на него с тревогой. Ее глаза, обычно холодные и безразличные, сейчас были прикованы к Эрену, и в них читалась глубокая, почти материнская забота. «Она видит его насквозь», — поняла Дафна. — «Она чувствует, что он что-то задумал. Что-то, что ей не нравится. Но она молчит. Потому что она доверяет ему. Или потому что боится его потерять?» Эрен почувствовал их взгляды и тряхнул головой, прогоняя свои мысли. — Прости, — сказал он, и на его лице появилась виноватая улыбка. — Я задумался. Давай поговорим о чем-то другом. О нашем отце. Хочешь, я расскажу тебе, каким я его помню? Дафна почувствовала, как внутри что-то сжимается. — Да, — ответила она, и в ее голосе послышалась легкая хрипотца. — Расскажи. Я хочу знать. Эрен начал говорить. Он рассказывал о Грише как о враче, который лечил людей в стенах, как о борце за свободу, который научил его верить в лучшее. О том, как отец учил его быть сильным, не сдаваться, бороться за то, что правильно. Дафна слушала, и в ее душе поднимались противоречивые чувства. «Он говорит об отце как о герое», — подумала она. — «Как о человеке, который был добрым и честным. Но я помню Гришу другим. Я помню его как человека, который отдал нас в руки Марли. Который бросил нас, чтобы осуществить свою мечту. И я не знаю, какой из образов правдивее. Может быть, оба. Может быть, он был и тем, и другим одновременно». Когда Эрен замолчал, Дафна повернулась к маленькому окошку, выходящему на звездное небо. Она достала из кармана мятую пачку сигарет и чиркнула спичкой. В углу послышалось недовольное фырканье. Микаса сжала губы и сделала шаг вперед. — Эрен, — сказала она тихо, но твердо. — Ей нельзя курить здесь. Это не разрешено. Эрен поднял руку, останавливая ее. — Оставь, Микаса, — сказал он спокойно. — Пусть курит. Это не причинит вреда. Микаса хотела возразить, но сжала зубы и отступила обратно в угол. Ее взгляд был полон недовольства, но она промолчала. Дафна затянулась и выпустила струю дыма в темноту. Ее взгляд был устремлен в окно, но она видела плывущие по небу облака. Она видела тот день — день, когда все рухнуло. — Я хочу рассказать тебе о другом, — сказала она, и ее голос стал ниже. — О том, как Зик сдал наших родителей. Она говорила медленно, подбирая слова. Она рассказывала о том, как ей было семь лет, как марлийские солдаты ворвались в их дом, как мать пыталась спрятать ее, как Зик стоял в стороне и смотрел. Она рассказывала о том, как Зик потом внушал ей, что Марли — это их спасение, а Гриша был злом. Что отец хотел разрушить их семью, а Марли — защитить. Эрен слушал, и его глаза темнели от сдерживаемой злобы. Его руки сжимались в кулаки, лицо становилось жестче. «Он ненавидит Зика», — поняла Дафна. — «Ненавидит за то, что Зик сделал с нашей семьей. И я разделяю эту ненависть. Но я также понимаю, что Зик — жертва системы. Как и все мы». Она докурила сигарету и затушила окурок о подошву сапога. Затем повернулась к Эрену и улыбнулась — мягко, почти печально. — У меня кое-что есть для тебя, — сказала она и достала из внутреннего кармана куртки старую, пожелтевшую фотографию. — Это отец и я. Я нашла ее среди вещей, которые остались после него. Я хотела, чтобы она была у тебя. Чтобы она грела твою душу, как греет меня. Эрен взял фотографию дрожащими пальцами. Он смотрел на изображение — на молодого Гришу, держащего на руках маленькую девочку с белыми волосами и голубыми глазами. Его лицо смягчилось, и в глазах появилась та особенная тоска, которая бывает только у людей, потерявших слишком много. — Спасибо, — прошептал он. — Я сохраню ее. В этот момент дверь открылась, и вошел солдат — молодой, с усталым лицом. Он сделал короткий кивок в сторону Дафны. — Пора, — сказал он коротко. Дафна поднялась, чувствуя, как цепь на ноге звякает о пол. Она посмотрела на Эрена, и ее глаза встретились с его. — Мне нужно идти, — сказала она. — Но мы еще увидимся. Я обещаю. Эрен кивнул, сжимая фотографию в руках. — Береги себя, — сказал он. — Я скоро приду снова. Дафна вышла из комнаты, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она сделала шаг в темноту коридора, зная, что теперь у нее есть не только брат, но и та хрупкая, теплая связь, которую никто не может разрушить. Когда дверь закрылась за Дафной, Эрен все еще сидел, глядя на фотографию. Микаса вышла из тени и подошла к нему. — Ты доверяешь ей? — спросила она, и в ее голосе не было обвинения, только искреннее любопытство. Эрен поднял на нее глаза. В них была та особая уверенность, которая редко появлялась у него, но которая всегда была непоколебимой. — Конечно, — ответил он. — Она — моя сестра. Она похожа на отца. Она размышляет так же, как он. И я знаю, что она будет на нашей стороне. Микаса смотрела на него, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Она не стала спорить. Она просто кивнула и положила руку ему на плечо. — Хорошо, — сказала она тихо. — Если ты так считаешь, значит, я тоже буду ей доверять. Но если она сделает что-то, что навредит тебе... — Этого не случится, — перебил ее Эрен, и в его голосе была сталь. — Я знаю. Она — Йегер. А Йегеры всегда идут до конца. Он снова посмотрел на фотографию, и его лицо осветила теплая улыбка. Микаса стояла рядом, и в ее глазах таяла последняя тень сомнения.

***

Вечер опустился на штаб Разведкорпуса холодным осенним дыханием. Первые звёзды, еще робкие и бледные, начали зажигаться на темнеющем небе, словно кто-то невидимый зажигал далекие свечи. Воздух стал колким и свежим, с горьковатым привкусом близкой зимы. Листья на деревьях уже начали желтеть, и некоторые из них, сорвавшись с веток, кружились в медленном, печальном танце у ног Дафны. Она стояла у задней стены штаба, в тени старого дуба, и вдыхала прохладный воздух, смешанный с горьковатым дымом сигареты. Рядом, прислонившись плечом к шершавой коре дерева, стоял Жан. Его лицо было задумчивым, взгляд устремлен куда-то вдаль, где за черными силуэтами леса угадывалась линия горизонта. — Холодно становится, — сказал Жан, выпуская струю дыма. — Осень. Долгое лето закончилось. Дафна кивнула, чувствуя, как ветер пронизывает ее легкую куртку. Она затянулась сигаретой, позволяя теплу разлиться по груди. — Здесь красиво, — сказала она, глядя на звезды. — Даже с этим холодом. В Марли небо было серым. Постоянно. Дым, смог, копоть. Здесь можно увидеть звезды. Жан усмехнулся, но в его усмешке не было горечи. — Да, звезды здесь всегда были. Это единственное, что не изменилось. — Он помолчал, потом добавил: — Через пару дней мы отправляемся за стены. Последняя вылазка в этом году. Ханджи сказала, что мы должны проверить границы, убедиться, что там безопасно. Дафна повернулась к нему, и в ее глазах мелькнуло любопытство. — Страшно там? — спросила она. — За стенами. Встречаться с обыкновенными титанами? Жан задумался. Он смотрел на темную линию леса, и его лицо стало серьезным, почти мрачным. — Раньше было страшно, — ответил он тихо. — Я помню свои первые вылазки. Тогда я не знал, что титаны — это бывшие люди. Я просто видел монстров. И боялся их. Ужасно боялся. Каждый раз, когда мы выезжали за ворота, я думал, что не вернусь. Он снова затянулся и выпустил дым в холодный воздух. — А теперь? — спросила Дафна, и в ее голосе не было насмешки, только искренний интерес. — Теперь нет, — ответил Жан. — Теперь я знаю правду. Они — такие же элдийцы, как мы. Просто их превратили в это. Отомстили за грехи предков. Это не делает их менее опасными, но это делает их... понятными. И страх ушел. Вместо него — грусть. Мне жаль их. И себя. И всех нас. Дафна почувствовала, как внутри что-то сжимается. Она смотрела на Жана, на его молодое лицо, на его глаза, в которых не было ненависти, только усталая мудрость. «Он все понимает», — подумала она. — «Он прошел через ад, но сохранил человечность. Удивительно. Почти невозможно. Но он смог». — Я хочу спросить тебя кое о чем, — начала она, но не успела договорить. Из темноты раздались тяжелые, уверенные шаги. Дафна узнала их раньше, чем увидела человека. Эти шаги были жесткими, ритмичными, как удары метронома. Они принадлежали только одному человеку. Леви вышел из тени и остановился в нескольких шагах от них. Его лицо было непроницаемым, глаза холодными, как осеннее небо. Он посмотрел на Жана, потом на сигарету в его руке, и его губы сжались в тонкую линию. — Кирштейн, — сказал он, и его голос был ледяным. — Сколько раз я тебе говорил, что курение у стен штаба запрещено? Или ты забыл правила? Жан вздрогнул. Он выпрямился и попытался спрятать сигарету за спину, но было поздно. — Капитан, я просто... — начал он, но Леви перебил его. — Я не хочу слышать оправданий. — Леви шагнул вперед и выхватил сигарету из рук Жана с такой скоростью, что тот даже не успел моргнуть. — Ты нарушил правила. И за это ты лишаешься права на курение до конца недели. Свободен. Жан открыл рот, чтобы возразить, но под холодным взглядом Леви осекся. Он коротко кивнул, бросил быстрый взгляд на Дафну и быстро исчез в темноте, оставив их наедине. Дафна наблюдала за этой сценой, прислонившись к стене. Она не шелохнулась, не сказала ни слова. Она просто смотрела на Леви, на его жесткие движения, на его непроницаемое лицо. Когда Жан ушел, она медленно затянулась сигаретой и выпустила дым в холодный воздух. — Теперь моя очередь? — спросила она, и в ее голосе звучала легкая насмешка. — Заберете мою сигарету? Отправите меня в угол? Леви повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то темное. — В твоем возрасте люди не меняют своих привычек, — сказал он резко, его голос был сухим и колким. Дафна усмехнулась, закатывая глаза. Ее усмешка была спокойной, почти ленивой. — Мне двадцать три, капитан. Это не так уж и много. И я вполне могу изменить свои привычки. Просто не вижу в этом необходимости. Леви ничего не ответил. Он стоял в нескольких шагах от нее, скрестив руки на груди, и смотрел на нее с непроницаемым лицом. В его взгляде было что-то странное — смесь презрения и... растерянности? Дафна не могла понять, но она чувствовала, что он колеблется. Что он что-то хочет сказать, но не решается. «Он не уходит», — поняла Дафна. — «Он мог бы просто уйти, как ушел Жан. Но он стоит здесь. Смотрит на меня. И молчит. Это не просто так. Он хочет что-то сказать. Но не может решиться». Она сделала еще одну затяжку, давая ему время. Но тишина становилась все более тяжелой, все более давящей. Звезды мерцали над ними, ветер шелестел листьями, а они стояли и молчали, как два врага, застывших перед боем. Наконец Дафна не выдержала. — Вы не уходите, — сказала она, и ее голос был ровным, но с ноткой вызова. — И молчите. Что вы хотите сказать? Если вы пришли, чтобы наказать меня, скажите это прямо. Если вы пришли с чем-то еще... скажите это тоже. Эта тишина утомляет. Леви посмотрел на нее, и его лицо напряглось. Он явно не ожидал, что она будет так прямолинейна. Он хотел ответить, но в этот момент Дафна задала вопрос, который заставил его замешкаться. — Возьмут ли меня в эту вылазку? — спросила она. — За стены. Я слышала, что вы собираетесь провести последнюю проверку в этом году. Леви замер. Его брови сдвинулись, и на переносице пролегла глубокая складка. Он посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — раздражение? Неожиданность? — Нет, — сказал он, и это слово вырвалось у него быстрее, чем он успел подумать. — Тебя не возьмут. Я не доверяю тебе. «Он сказал это так, будто не планировал», — заметила Дафна, внимательно изучая его лицо. — «Слова выскочили сами собой, а теперь он не знает, как их взять обратно. Он не хотел говорить этого. Или не хотел говорить так резко». Она подняла бровь, сохраняя спокойствие. — А когда вы уже сможете мне довериться, капитан? — спросила она, и в ее голосе не было насмешки, только искреннее любопытство. — Через год? Через десять? Или никогда? Леви сжал челюсть. Его глаза сузились, и он процедил сквозь зубы: — Возможно, никогда. Он сказал это жестко, как приговор, как аксиому, не подлежащую обсуждению. Дафна посмотрела на него, и внутри нее что-то дрогнуло. Не гнев. Не боль. Какое-то странное, колючее разочарование. «Он боится», — поняла она. — «Он действительно боится меня. Или того, что я могу сделать. Или того, что я могу значить. Он не просто не доверяет мне. Он не хочет верить. Потому что если он поверит, ему придется изменить свое представление о мире». — Это показывает вашу трусость, капитан, — сказала она, и ее голос был ледяным. — Вы просто не хотите видеть правды. Вы предпочитаете держаться за свою ненависть, вместо того чтобы рискнуть и довериться. Слова ударили точно в цель. Леви вздрогнул, и в его глазах вспыхнула ярость. Он резко подался вперед, его рука взметнулась, и ладонь с глухим стуком ударила в стену рядом с головой Дафны. Камень задрожал от силы удара. Дафна невольно вздрогнула, и сигарета выпала из ее пальцев, упав на землю. Ее сердце подпрыгнуло, и на мгновение она почувствовала страх — животный, первобытный, от которого по коже пробежали мурашки. «Он действительно может ударить меня», — пронеслось в голове. Леви навис над ней, его лицо было всего в нескольких дюймах от ее. Его глаза метали молнии, а голос, низкий и шипящий, разрезал тишину: — Ты не имеешь права называть меня трусом. Дафна на мгновение замерла, чувствуя его дыхание на своем лице. Но страх быстро сменился чем-то другим — яростью, холодной и ровной, как лед. Она с силой толкнула его в грудь, и он отступил на шаг, не ожидая такого сопротивления. Ее собственный голос, когда она заговорила, был низким и жестким, как сталь: — А вы не имеете права не доверять мне после всего, чем я рискнула, чтобы помочь вам. После всего, что я рассказала, после всего, что я отдала, чтобы быть здесь. Я помогла вам. А вы все еще смотрите на меня как на врага. Она сделала шаг вперед, и на этот раз она нависала над ним. — Пора открыть глаза, капитан. Пора перестать видеть во мне врага. Иначе вы все здесь передохнете. Все, кто вам дорог. Я не враг, капитан. Я союзник. И это единственное, что вам нужно знать. Она развернулась и ушла, оставив Леви одного в темноте. Ее шаги были твердыми и уверенными. Леви стоял неподвижно, глядя вслед девушке. Сердце его билось быстрее, чем должно было, и в груди пульсировала какая-то странная, незнакомая боль. «Зачем я пришел?» — спросил он себя, и в его голове пронеслась мысль, от которой стало еще хуже. — «Я пришел извиниться перед ней. За ту ночь в коридоре. За то, что был слишком груб. За то, что не дал ей шанса. А теперь я поругался с ней еще сильнее, чем тогда». Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Почему она так действует на меня? Почему она выводит меня из себя, как никто другой? Я не могу думать о ней ясно. Я не могу быть объективным. Каждый раз, когда я вижу ее, я делаю что-то, что делает все только хуже». Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь успокоить бушующий внутри шторм. Но в голове все еще звучали ее слова. И, что хуже, он знал, что она права. «Я боюсь», — признался он себе с горечью. — «Я боюсь довериться ей. Потому что если я доверюсь ей, это будет значить, что я должен был верить ей с самого начала. А это значило бы, что я ошибался. Что я был неправ. Что я был слеп». Он открыл глаза и посмотрел на пустое место, где только что стояла Дафна. Ветер донес до него ее запах — тонкий, едва уловимый аромат, который он запомнил после их прошлых стычек. «Трус», — повторил он ее слово, и оно обожгло его, как удар плети. — «Да, она была права. Я трус. Но не потому, что боюсь признать, что она не враг. Я боюсь того, что я чувствую, когда она рядом». Он сжал зубы, прогоняя эту мысль. «Это не имеет значения», — приказал он себе. — «Это слабость. И я не позволю ей взять надо мной верх». Но даже когда он ушел в темноту, образ Дафны — ее холодные глаза, ее резкие слова, ее гордая осанка — остался с ним, как заноза, которую невозможно вытащить.