Грубые касания

      Слово повисло в воздухе. И прежде чем Лололошка успел сделать хоть шаг, Джон молниеносно сомкнул расстояние. Не шутка, не клоунада — движение было резким, хищным. Его пальцы, сильные и горячие, впились в шею Лололошки прямо над воротником белого худи. Хватка была не просто жесткой, она была утверждающей, доминирующей, перекрывая дыхание.       Лололошка вздрогнул всем телом. Глаза за черными стеклами расширились. Но вместо возгласа протеста, вместо попытки вырваться — из его сжатых глоткой уст вырвался низкий, протяжный, почти животный стон. Не от боли. Глубокий, вибрирующий звук, полный неожиданного облегчения и… желания. Он запрокинул голову, подставляя шею, его руки повисли вдоль тела, пальцы слегка дрожали.       Джон замер. Его саркастичная улыбка сползла с лица, сменившись чистым, жадным изумлением. Янтарные глаза вспыхнули, как раскаленные угли. — О-хо-хо… — прошипел он, голос вдруг стал низким, хриплым, лишенным привычной игривости. — Так вот оно что…       Хватка на шее не ослабла. Наоборот, пальцы Джона впились глубже, ощущая под кожей пульс, бьющийся с бешеной частотой. Он шагнул вперед, заставляя Лололошку отступать к двери. Тот не сопротивлялся. Его шаги были неуверенными, тело казалось пластичным, послушным под властью этой руки на горле. Единственным звуком были его прерывистые, хриплые вдохи, когда Джон чуть ослаблял давление, и тот самый глубокий стон, повторявшийся снова, когда хватка сжималась.       Джон почти волоком втащил его в соседний кабинет — свой, судя по хаотичному беспорядку и ярким оранжевым акцентам. Дверь захлопнулась с гулким эхом. Он резко прижал Лололошку к стене, холодная поверхность врезалась в спину под худи. Тела столкнулись — теплое, податливое тело под белым худи против жесткой ткани костюма. Джон прижался всем весом, его свободная рука вцепилась в светло-коричневые волосы Лололошки, грубо откидывая его голову еще дальше, обнажая всю длину напряженной шеи. — Снимай очки, — приказал Джон, его губы почти касались раковины уха Лололошки, горячее дыхание обжигало кожу, слюна блестела на губах.       Лололошка повиновался с трудом, его пальцы дрожали, нащупывая дужки декоративных голубых очков с черными стеклами. Когда стекла наконец освободили глаза, открылись они — голубые, как ледники, но сейчас пылающие внутренним огнем, расширенные, с влажным блеском. Джон не стал разглядывать. Он резко прижал свои губы к его. Это был не поцелуй, а захват. Грубый, влажный, с привкусом железа от случайно прикушенной губы. Зубы Джона скользнули по нижней губе Лололошки, оставляя мелкую, сочащуюся царапину, затем с силой впились в чувствительную кожу шеи, чуть ниже места, где все еще сжимались его пальцы. Боль смешалась с острым уколом сладости. Лололошка застонал громче, глубоко, его бедра непроизвольно двинулись вперед, натыкаясь на твердую, горячую выпуклость в дорогих белых брюках Джона. — Так… Так тебе нравится, да? — прохрипел Джон между укусами, его рука отпустила волосы и скользнула вниз, под подол белого худи. Холодные пальцы нашли горячую кожу живота, впились в ребра, затем резко сжали сосок через тонкую ткань футболки под худи, крутанув его почти до боли. Лололошка выгнулся дугой, оторвав лопатки от стены, его стон превратился в высокий, сдавленный всхлип. — Говори! — приказал Джон, снова сжимая горло до хруста в хрящах. — Д-да… — выдохнул Лололошка, голос был хриплым, сломанным, едва слышным. — Да, Джон… Да…       Этого было достаточно. Джон оторвался от его шеи, оставив там багровый, отчетливый отпечаток зубов, из которого медленно проступала капля крови. Его глаза горели диким торжеством. Он резко развернул Лололошку лицом к стене, прижал его грудью и животом к прохладной поверхности. Одной рукой он продолжал сжимать шею, заставляя Лололошку хватать ртом воздух короткими, судорожными глотками, другой — лихорадочно расстегивал пуговицы и ширинку черных брюк с голубыми подтяжками. Ткань шуршала, спадая на голубые кроссовки, обнажая бледные ягодицы в черных трусах. Затем пальцы Джона впились в упругую плоть ягодиц Лололошки, сжимая до побеления кожи, до боли, прежде чем резко раздвинуть их, обнажая тонкую ткань трусов, уже влажную от возбуждения. — Ничего не говорил… о подготовке, симпапусик? — усмехнулся Джон, его голос снова стал игривым, но с опасной, хриплой ноткой. Его свободная рука мелькнула к карману пиджака — и появился маленький тюбик смазки. Он щелкнул крышкой, выдавил холодную, прозрачную слизь на пальцы. — Расслабься… сейчас будет весело. — И без предупреждения, без нежностей, один грубый, смазанный палец резко и глубоко втиснулся внутрь, сквозь тонкий барьер ткани трусов, разрывая ее.       Лололошка вскрикнул — резко, от неожиданной, жгучей боли глубокого вторжения. Его тело напряглось, как струна, спина выгнулась. Но хватка на горле снова заставила его расслабиться с глухим, отчаянным стоном, когда Джон ослабил давление, дав глотнуть воздуха. Пальцы Джона работали грубо, быстро, растягивая узкий проход, проникая все глубже, причиняя боль, которая заставляла Лололошку биться в мелкой, непрекращающейся дрожи. Стоны — низкие, захлебывающиеся — смешивались с хриплым дыханием Джона и скользким, непристойным звуком пальцев, движущихся внутри. Ткань трусов порвалась окончательно, смятый комок был грубо стянут вниз.       Джон не тратил времени. Как только сопротивление ослабло, и тело под ним стало податливым, он отстегнул свою ширинку, освободив напряженную, тяжелую эрекцию из-под дорогих белых брюк. Его рука слетела с шеи Лололошки, чтобы схватить его за бедра и резко, почти жестоко, притянуть к себе. Второй рукой он направил себя к растянутому, влажному от смазки и собственных соков, пылающему входу и одним мощным, безжалостным толчком, вогнал себя внутрь до самого основания.       Лололошка закричал. Крик был сдавленным, переходящим в долгий, содрогающий все тело стон. Боль была острой, разрывающей, чувство вторжения — шокирующим, невыносимым. Но почти мгновенно она смешалась с невероятной наполненностью, с глубоким удовлетворением от того, что его насильно заполнили, чего он одновременно отчаянно желал и боялся. Его пальцы впились в стену, ноги дрожали, колени подкашивались. Джон не давал опомниться. Он начал двигаться сразу — резко, глубоко, с жестокой, почти звериной силой, вгоняя себя в горячую, сжимающуюся в шоке и боли плоть. Каждый толчок вбивал Лололошку в стену, заставлял его тело сгибаться в немой мольбе, вырывая прерывистые звуки – не то стоны, не то рыдания. — Тесно… чертовски тесно… — бормотал Джон сквозь стиснутые зубы, его дыхание сбилось, лицо исказилось гримасой первобытного наслаждения. Он наклонился, впиваясь зубами в холст белого худи на спине Лололошки, кусая плечо, оставляя новые багровые метки. Его руки сжимали бедра так, что кожа белела под пальцами, и синяки были неизбежны. — Но ты… ты принимаешь… так хорошо… мой тихий… — Толчок. — Мой… — Последнее слово было выдохнуто в шею, прежде чем он ускорился.       Ритм стал неистовым, яростным. Звук шлепающей кожи, хриплое, прерывистое дыхание Джона, влажные хлюпающие звуки соединения, прерывистые, захлебывающиеся стоны и всхлипы Лололошки — все слилось в единый, животный гимн похоти. Лололошка больше не упирался в стену. Его тело отдалось движению, отталкиваясь навстречу каждому жесткому толчку, его собственное бессильно висящее возбуждение терлось о шершавую поверхность стены. Боль трансформировалась в жгучую, неумолимую волну удовольствия, поднимающуюся из самого низа живота, с каждым толчком Джона, с каждым скольжением его члена по перегретым внутренним стенкам. Он чувствовал каждую пульсирующую прожилку на нем, каждый выступ, чувствовал, как Джон теряет контроль, как его толчки становятся хаотичнее, глубже, неистовее.       Джон одной рукой снова обхватил его горло, не перекрывая дыхание полностью, но сжимая так, что в висках застучало, а мир поплыл в красных пятнах. Вторую руку он просунул под худи, под футболку, нащупал основание твердого, влажного члена Лололошки, сжал его почти до боли у самого корня и начал яростно дрочить в такт своим неистовым толчкам, грубая кожа ладони терла нежную плоть. — Кончай! — зарычал он ему в ухо, его голос сорвался на визгливую ноту, слюна брызнула на шею Лололошки. — Кончай сейчас же, Ло! Покажи, как тебе нравится, когда тебя трахают как шлюху!       Этот приказ, давление на горло, перекрывающее кислород, боль от сжатия члена, неистовое трение ладони, глубочайшее, разрывающее проникновение — все смешалось в невыносимый коктейль. Волна накрыла Лололошку с сокрушительной силой. Его тело выгнулось в немой, болезненной судороге, он замер, впившись в стену, и с тихим, сдавленным, хриплым рыком извергся на прохладную поверхность, горячие струи били судорожно, пачкая худи, штаны, стену. Внутри него тело сжалось конвульсивно, пульсируя вокруг члена Джона с невероятной силой. Это сжатие, это конвульсивное пульсирование стало последней каплей для Джона. Он вогнал себя в Лололошку до упора с последним, глубоким, выворачивающим душу толчком и застыл, вцепившись в него мертвой хваткой, его собственное семя горячим, обильным потоком вырывалось в глубину захваченного тела. Хриплый, протяжный стон Джона слился с прерывистыми, рыдающими всхлипами Лололошки.       Они замерли, прикованные друг к другу — дрожащие и покрытые потом. Дождь все так же стучал в окно, единственный свидетель. Джон тяжело, хрипло дышал, его лоб прижался к вспотевшей спине Лололошки под худи. Он медленно ослабил хватку на горле, пальцы скользнули вверх, ладонью ощущая бешеный, учащенный пульс под тонкой кожей. Его другая рука разжала член Лололошки, который был чувствительно болезненным и медленно опадал. Он медленно, с влажным, непристойным звуком выскользнул, оставив после себя пустоту и липкую, теплую смесь смазки и семени, стекающую по внутренней стороне бедер Лололошки и пачкая его собственные белые брюки.       Лололошка медленно, как подкошенный, сполз по стене на колени, его тело дрожало мелкой, непрекращающейся дрожью. Он оперся лбом о прохладную, испачканную поверхность стены, дыхание было тяжелым, прерывистым, со свистом. Синяки от пальцев и следы укусов ярко проступали на его бледной коже шеи, плеч, спины. Голубые глаза были закрыты, длинные ресницы слиплись от слез, влажные дорожки блестели на щеках. Его худи было задрано, черные брюки и трусы спущены до колен, обнажая красноту кожи на бедрах и ягодицах от грубых захватов.       Джон поправил смятый костюм, дрожащими руками застегивая брюки. Его янтарные глаза снова заиграли знакомым озорством, но теперь в них была и глубокая, хищная, сытая удовлетворенность.              Его пальцы легонько, почти нежно, провели по свежему укусу на шее, по красно-синим отпечаткам своих пальцев. Лололошка лишь глубже вжался лбом в стену, но легкий, почти неуловимый трепет пробежал по его спине. Ответом было молчание, но это было красноречивое, избитое, отмеченное оранжевой жестокостью и голубым подчинением молчание. В нем читалось все – боль, унижение, стыд, и странное, оглушающее, всепоглощающее удовлетворение. Джон усмехнулся, зная, что выиграл этот раунд. Окончательно.