Шанс

В этот раз Ин Хо не имеет ни малейшего понятия о том, что происходит дальше — реальность начинает идти мимо него, каким-то своим, параллельным маршрутом, когда в зал вбегают солдаты, когда стычка заканчивается. Когда следующим утром повторяется голосование. Он не знает, и ему нет никакого дела, чем оно заканчивается. Ин Хо возвращается в кабинет и валится в кресло, даже не думая переодеваться в форму ведущего или открывать новую бутылку виски, как он привык. Он смотрит перед собой — но видит только чёрные, удивлённо распахнутые в темноте глаза. А потом всё начинается снова. И, несмотря на то, что целый и невредимый Ки Хун снова существует где-то на экранах мониторов, Ин Хо не поднимается и никуда не выходит: он остаётся в своей постели, остаётся в темноте и одиночестве — даже не встаёт первые сутки, сваливая все дела на заместителя — благо, для того это единичный случай, для него он не лажает снова и снова на протяжении множества разных игр, так что лишних вопросов он не задаёт. Всего произошедшего явно оказывается слишком много для него. Ин Хо никогда не был особо впечатлительным, но очередной цикл — и очередная смерть Ки Хуна сшибают его с ног болезненным жаром, спутанностью сознания и перебитым дыханием. На второй день Ин Хо кое-как добирается до аптечки — роняет её со стола, устало прижимая ладонь к пылающему лицу, пока по полу россыпью распадаются баночки медикаментов. Вот же блядство. В итоге, кое-как размешивая и вливая в себя жаропонижающее, Ин Хо валится в кресло, устало закрывая глаза от тянущей, тягучей боли. Потому что помимо дурацкой стрессовой реакции организма, очевидной болезни, есть ещё кое-что, что отрезвляет его, заставляет вернуться в реальность, кое-как выдернуть себя из душного, болезненного полусна. Его чёртова рука. Рука, которая с самого первого дня посылает по телу волны пульсирующей, быстро переходящей в привычную, боли. Сквозь пелену болезненного жара Ин Хо смотрит на своё вспоротое предплечье — в том самом месте, по которому в прошлой петле прошёлся осколок бутылки. Которое вовсе не выглядит его обычной, целой рукой. Если на то пошло, рука выглядит просто отвратительно: бледная, с запёкшейся коркой крови и воспалёнными краями, пульсирующая болью, нездорово горячая. Конечно, из-за болезни он пылает весь, но прекрасно знает, как выглядит готовое начаться воспаление. Ин Хо смотрит на рану — и осознание оседает в его черепной коробке невесомым утренним туманом. Ведь его ранили на прошлой игре. В прошлом цикле. Рана — сохранилась. Значило ли это, что… Значило ли это, что он мог просто умереть в петле — и всё закончилось бы навсегда? Случайная ошибка кого-то из солдат. Неудачная драка в специальной игре. Пресловутый выстрел себе в голову, над которым он размышлял уже какое-то время. Что угодно могло положить конец всему происходящему. И… Это немного поднимало ставки, отрезвляло. Ин Хо честно собирается подумать об этом нормально — но чуть позже. Хотя бы после того, как спадёт первая волна болезненного жара, после того, как организм справится с проблемами — как справлялся всегда. А пока, вооружившись пинцетом и хирургической иглой, обколов предплечье лидокаином, он принимается за дело. Конечно, накладывать швы на собственную плоть, имея в распоряжении только одну руку, довольно затруднительно и в целом не особо удобно, но Ин Хо не может позволить себе такую роскошь, как обращение за помощью. Не хочется привлекать внимание, показывать слабость — даже с учётом полной конфиденциальности, он давно перестал верить в то, что люди умеют держать язык за зубами. Ему нужны всего-то пара швов. Кое-как скрепить края раны. Каким-то чудом, с помощью пинцета и зубов, завязать два узелка. И хотя в конце его буквально трясёт от боли, хотя иглодержатель выпадает из немеющих от напряжения пальцев, хотя он буквально — задыхается, — он справляется просто, блять, отлично. Остаётся только обработать и наложить повязку. Всё это, в конце концов, намного проще, чем извлекать из собственного плеча пулю, имея в ближайшем распоряжении только нож и пинцет. После того, как встретился с братом — и выстрелил в него же. После того, как вернулся назад без малейшего понятия о том, удастся ли его спасти. В петле Ин Хо не то чтобы много вспоминал о том времени — и тех играх, которые навсегда отложились в его памяти, связав его с игроком 456. Но… Если бы он сказал, что он когда-либо забывал об этом, это было бы ложью. Хотя бы потому, что выстрел в собственного брата разделяет всё на «до» и «после» — вне зависимости от того, сколько выстрелов ты сделал до этого. Сколько ударов ножом. Сколько жизней унёс. Ин Хо устало швыряет бинт куда-то в сторону, откидывается в кресле — и закрывает глаза. Добираться до постели просто нет сил, так что он принимает своё поражение, закрывает глаза и позволяет сознанию отключаться, падает куда-то вниз, в то больное, опасное пространство, которое когда-то было его сознанием, туда, где теперь остался только болезненный жар и всполохи боли, среди которых… «У меня есть один секретный способ… Моя мама показала мне его, когда у меня были мигрени в детстве. тебе лучше, Ён Иль?» «У тебя была возможность сохранить этому ребёнку жизнь» «Тебе есть, куда пойти?» «Мне почему-то кажется, что я давно тебя знаю.» «Всё хорошо. Смотри на меня. Время ещё есть. Вспомни… О чём-то хорошем. Вспомни что-то, что тебе хотелось бы сохранить — и бросай.» В очередной временной петле Ин Хо пытается вспомнить о чём-то хорошем, пытается пробраться сквозь тьму и выбраться на поверхность, но отключается ещё до того, как ему удаётся всплыть.

***

Когда воспаление спадает, а сознание проясняется, Ин Хо отправляется в основной кабинет и включает монитор. Ему вовсе не хочется снова смотреть на происходящее, нет, но необходимость убедиться в том, что Ки Хун жив — пусть и ненадолго, настолько острая, что противиться ей он не может на физическом уровне. В этот раз, без его вмешательства, всё идёт почти также, как в самый первый — удивительно, но игры даже не заканчиваются на голосовании: кто-то другой нажимает решающую кнопку. Возможно, кто-то, кто выжил на «тише едешь дальше будешь» — просто для того, чтобы отдать свой голос для продолжения игр и в очередной раз провести их всех по новому циклу. Ин Хо начинает казаться, что всё происходящее вне зависимости от его решений и действий — это нечто вроде… Судьбы? Предрешённость. Словно поезд, что несётся по рельсам вперёд сквозь ночь. Никаких остановок. Никаких поворотов. Никаких шансов на то, что крошечное препятствие, оказавшееся на его пути, сможет как-то затормозить, изменить его маршрут. Сейчас таким препятствием чувствовал себя Ин Хо. Крошечным человеком перед несущийся вперёд неотвратимостью, перед неизбежной приближающейся смертью. Как ни готовься, что ни делай — ничего не спасёт, ничто не поможет. Он скован дезориентирующим ужасом, осознанием полной обречённости, просто стоит на рельсах и смотрит на несущуюся на него смерть. Снова и снова. Совсем. Один. Отвратительно. Не то, чтобы ему были нужны люди. То есть, в какой-то период времени да, но в последние годы он справлялся просто отлично, он вёл игры и принимал собственное одиночество как закономерность. А потом присоединился к играм и познакомился — по-настоящему познакомился, с Ки Хуном. Уже тогда стало ясно, что возвращаться в привычную прежде пустую тишину станет сложно. А после… Что ж, может быть, дело было лишь в том, что он застрял в этой неделе — самой тяжёлой в году. В том, что проходил через это снова и снова — и отчаянно нуждался в ком-то, а точнее, в кое-ком конкретном, кому мог бы… Рассказать? Ин Хо морщится от мыслей, сдержанно выдыхает, шагает сквозь боль, меняя повязку на руке — а заодно старается отвести взгляд от происходящего на экране, где Ки Хун снова, в очередной раз, пытается прекратить игры. Это так глупо. Словно он мог рассказать ему обо всём. Рассказать про петлю, про свою роль ведущего и про то, что они пережили вместе. Словно хоть в какой-то реальности Ки Хун мог ему поверить. Он заканчивает перевязку, завязывает бинт особенно туго, оттягивает зубами кончик и обрезает лишнее, роняя руку на подлокотник. С другой стороны… А почему он не мог? Конечно, это звучало бы абсолютно дико, и Ки Хун бы точно, совершенно очевидно, не поверил бы ни единому его слову, но если у него так или иначе не было идей о том, как можно было прекратить этот кошмар, разве он не мог просто попробовать? Если всё гарантированно начиналось снова и снова, если никакие его действия не имели влияния на реальность, ничто не имело значения. Даже если Ки Хун ему не поверит — всё начнётся заново. Ин Хо опускает взгляд. Да. Всё просто начнётся заново.

***

К началу следующего цикла Ин Хо чувствует себя немного лучше. Рука всё ещё болит, конечно, но всё остальное налаживается: жар проходит и состояние стабилизируется. Обдумывая новый план в течении нескольких оставшихся перед новой петлёй дней, Ин Хо приходит к выводу, что рассказать всё игроку 456 в целом не такая уж и плохая идея. В конце концов, это один из тех вариантов, которые он ни разу не пробовал, о которых даже не задумывался — настолько дико было даже просто представлять, как он пытается собрать в кучу разрозненные осколки прошлых жизней, слепить из них что-то хотя бы немного цельное, и рассказать об этом Ки Хуну. Ин Хо думает об этом каждую ночь перед тем, как отправится на новые игры, и всё внутри обдаёт смутной тревогой, но и… Предвкушением? Пожалуй. Потому что на этот раз он собирается сделать что-то принципиально новое. Он начинает с «тише едешь, дальше будешь», где повторяет свой фокус с игроком 444. Спасает его — просто чтобы получить немного кредитов кихуновского одобрения, чтобы создать хоть какой-то шанс того, что игрок 456 захочет его выслушать, а не уйдёт в другой конец зала, посчитав полным психом — как ту женщину, которая слышала голоса духов. Но, чёрт, он не делал ничего подобного раньше — и солгал бы, если бы сказал, что всё внутри не вымораживалось от тревожного ожидания. Так что он когда после игры Ки Хун закономерно подходит к нему… Ин Хо почти что в ужасе. — Господин, — склоняет голову мужчина. — Спасибо, что помогли сегодня. Как в прошлый раз, полностью идентично. На секунду Ин Хо невольно задумывается, не стоит ли ему воспроизвести прошлый их сценарий — не весь, конечно, нет, но… Он мог бы поцеловать его снова. Чёрт, он мог бы коснуться его — и может быть, Ки Хун снова горячо дышал бы в его шею и вжимался в него… Нет. Ин Хо моргает, сохраняя спокойное выражение, надевая на лицо улыбку — как умел. Как должен был. — Не за что, Ки Хун, — произносит он, разом пресекая любые возможности для повторения. Потому что с этого ответа — он знает, — всё пойдёт совершенно иначе. Все прошлые разы он лгал, что услышал его имя от Чон Бэ. Но теперь всё будет иначе. — Вы… Знаете меня? — расширяет глаза Ки Хун. Ин Хо медленно, вымученно кивает. — Да. — говорит он, — И… мне нужна твоя помощь. Брови мужчины напротив приподнимаются в удивлении, и, наверное, Ин Хо должен продолжить, наконец-то всё ему рассказать, но… Чёрт, он просто не представляет, как именно. — Я знаю, какой будет следующая игра, — произносит он. — Не «дальгона». Игра, в которую нам предстоит сыграть, называется «шестиногий пентатлон». В ней нужно будет разбиться на команды по пять человек — и сыграть в пять мини-игр. — Откуда вы…— начинает Ки Хун, но Ин Хо лишь качает головой, прерывая вопрос. Ему нужна ещё одна игра, чтобы игрок 456 хоть как-то, но поверил ему. И, если всё пройдёт хорошо… Возможно, он наконец сможет обсудить всё с кем-то. Послушать что-то, помимо голоса в своей голове, настойчиво нашёптывающего о его закономерном проигрыше. — Я объясню всё завтра после игры. Хорошо? — просит он. Ки Хун растерянно хмурится, он очевидно совсем ничего не понимает — но всё же кивает. Дышать становится чуть свободнее.

***

— Но это… это какой-то бред, я не понимаю, — Ки Хун трёт ладонью лоб. Таким очаровательным, растерянным жестом — совсем как на первых играх, так что Ин Хо не может перестать пялиться даже в такой важный момент. Они снова выходят в туалет ночью — Ин Хо первым, Ки Хун следом, явно желая наконец получить ответы на все свои вопросы. Проблема только в том, что ответы Ин Хо не звучат адекватными. — Ты хочешь сказать, что уже проходил через это? — Да, — осторожно подтверждает Ин Хо. — Много раз. — И… Чем заканчиваются игры? — дёргает бровями Ки Хун, делая неуверенный шаг навстречу. Словно действительно ему верит. Ин Хо… Молчит. Ведь не так просто сказать человеку, живому, целому и невредимому, о том, что он умирает во множестве разных реальностей. А Ки Хуну сказать и вовсе невозможно. — Всегда по-разному, — мягко отзывается он. — Это зависит от мелочей. Но конец всегда ужасающий. Ки Хун складывает руки на груди. Он снова сосредоточенно хмурится, явно что-то обдумывает, что-то решает. Ин Хо хочется сказать ему что-то, как-то доказать свою правоту, но собственные мысли почти испуганно улетают прочь. — Какие… Тогда какие следующие игры? — наконец поднимает взгляд игрок 456. — «Третий лишний», «Прятки», «Скакалочка» и «Небесный кальмар», — перечисляет он, а потом всё же решается и продолжает. — Но в прошлые разы было… ещё кое-что. После третьей игры ты… Всегда решал пойти против системы игр. В целом. Мы собирались вместе с несколькими другими, и нападали на охрану во время специальной игры. После этого все погибали. Ки Хун смотрит на него ошарашено. Он явно уже какое-то время обдумывал это, а потому почти что ему верит, Ин Хо кажется, он видит в его глазах нечто, что видел много раз до этого в разных вариантах — осознание собственной смерти. К которой игрок 456, конечно, стремился уже три года, но которую было не так-то просто принять, учитывая всё происходящее. — Я… Умру во время специальной игры? — уточняет он. Ин Хо лишь качает головой. — Ты один выживаешь. — А ты?.. — уточняет мужчина, явно стараясь уложить всё происходящее в голове. — Ты тоже умираешь? Ин Хо снова ломается. Только на несколько секунд, которые кажутся почти что критичными, учитывая и без того хрупкое доверие Ки Хуна ко всей этой истории. А потом происходит ещё кое-что. Наверное… С какой-то стороны он может назвать это ошибкой, явным сломом остального плана. Ин Хо не знает и сам, что заставляет его продолжать говорить. Может, осознание в глазах Ки Хуна. То самое, которого не было никогда прежде. Может быть, он просто не может заткнуться после того, как сказал одну часть правды — и должен сказать всё остальное. А может… Может, он просто сломан. Может, сошёл с ума — и больше не видит, что правильно, а что нет. — Есть ещё одна причина, помимо петли, по которой я знаю, какие игры будут дальше, — медленно произносит он, не имея ни малейшего представления о том, как должен говорить о таком правильно. Но он должен, должен сказать. Должен был уже очень давно. — Я — их ведущий. Меня зовут Хван Ин Хо. Дальнейшие события развиваются стремительно. Ки Хун берёт на осознание лишь несколько секунд… Минут? Ин Хо не знает, для него время смазывается в единый замерший миг. Миг, в который он смотрит в лицо Ки Хуна, на котором медленно разрастается осознание реальности — впервые такой, какой она была на самом деле. И… Он принимает её так просто, словно в глубине души всегда это знал. Может быть, так и было?.. Но миг проходит, и Ки Хун бросается вперёд. Точным, чётким движением, словно кобра или ягуар, он сносит Ин Хо к стене отчаянным ударом человека, который три года искал цель, на которой мог бы выместить свою боль — и вот наконец нашёл. Ин Хо позволяет ему первый удар. Позволяет сжать в кулаках ворот спортивной кофты, позволяет неадекватный, бешеный напор, который мог бы, конечно, легко подавить и остановить — очевидно, он был сильнее, лучше подготовлен физически, а игрока 456 вела вперёд лишь больная, отчаянная тяга. Но Ин Хо не останавливает. Думает… если ему станет легче — ничего. Несмотря на то, что Ки Хун мгновенно забывает обо всём, что он сказал раньше, забывает о петле, Ин Хо не ощущает собственные слова какой-то ошибкой. Скорее… Чем-то правильным. — Ты… — рычит мужчина, занося кулак над его лицом. Ин Хо смотрит на него спокойно. Знает, что игрок 456 вряд ли сможет ударить того, кто уже повержен и даже не сопротивляется. — Скажи, что шутишь! — Не шучу, — с сожалением глядит в чёрные глаза Ин Хо. — Ни про игры, ни про петлю. — Да плевал я на петлю! — взрывается Ки Хун. — Что за бред! Ты устроил весь этот кошмар! Если… Если ты не врёшь — останови это. Немедленно. — Я не могу это остановить, Ки Хун, — глухо отзывается Ин Хо, за что получает новую волну праведного гнева и чуть не получает новый удар… Но всё же не получает — перехватывает кулак мужчины, тормозит совсем близко от своего лица, но ничего больше особо не делает — просто держит. Касается. Потому что Ки Хуна не хватает катастрофически, даже теперь, когда они так близко, не хватает до тягучего, усталого предвкушения. Хоть в этой версии событий у них явно вовсе ничего не получится. Потому что… кажется, он своими руками создал ситуацию, в которой Ки Хун его ненавидел. Ки Хун вырывает руку. — Ты должен, — прищуривается он. — Если всё это правда — прекрати игры и отпусти людей. Если ты ведущий — дай всем уйти. Ты ведь можешь, так? Ин Хо смотрит на его лицо молчаливым, нечитаемым взглядом. После всех разов, что он пережил, после всего, что делал — он не привык, не мог видеть его таким. Потому что Ки Хун никогда не был жесток к нему, никогда на него так не смотрел. Ки Хун был для него огнём, был костром, был кем-то, кого хотелось беречь и кого хотелось защитить — так оставалось и теперь, но… Никогда прежде Ки Хун не вступал с ним в открытое, прямое противостояние. Никогда. — Могу, — пусто говорит он. «Только ничего не получится». К чёрту. Игрок 456 всё равно ему не поверит. Петля начнётся заново. Но хотя бы в этой он останется жив и здоров — куда здоровее, чем во всех остальных версиях. Явно здоровее, чем в тех, где он целовал Ки Хуна и обещал сберечь. — Но ты должен знать, что это вряд ли сработает, — добавляет он, и, прежде чем получить ответ, продолжает. — Если я перестану выполнять свои функции как ведущий, меня просто ликвидируют. Поставят другого — и сезон игр продолжится. Никто не может покинуть игры. Как и закончить их не демократичным способом. Голосование теперь — это единственный способ закончить происходящее. Но послушай… Это не разорвёт петлю. Я голосовал против в других разах, мы выходили в других реальностях. Всё начиналось снова. — Мне плевать. Хван Ин Хо.— игнорируя всё, что он пытается сказать, прищуривается игрок 456. Ин Хо прошибает холодом от этого его взгляда — потому что раньше он смотрел совсем иначе. Потому что раньше на него смотрел Ки Хун. — Даже если ты застрял в этом, то будешь разбираться сам. Так что… Даже если не можешь остановить. Ты скажешь, что будет дальше. Поможешь вывести людей. И останешься разбираться со своим дерьмом сам. Ещё какое-то время Ки Хун смотрит в его глаза — молчаливым, гневным взглядом. Он явно борется с собой, явно сдерживается, чтобы не напасть. Будь это первый раз, когда Ин Хо видит его в гневе, он бы ожидал по меньшей мере удара собственной головы о раковину, но… Это ведь Ки Хун. Ин Хо не верит, что он может навредить кому-то — кроме тех случаев, когда на его глазах убивают лучшего друга разве что. Так что он действительно просто пересиливает свой гнев, отпускает его и выходит. Ин Хо так и остается стоять, устало привалившись спиной к стене и глядя перед собой, но в итоге… Кивает. Ладно. Всё было в порядке. Конечно, всё пошло не по плану — но он и не ожидал, что будет просто, так? Теперь Ки Хун, хоть и ненавидел его, но всё знал — и от этого словно становилось чуть легче.

***

Жизнь в этой версии развития событий оказывается удивительно неприятной. Не потому, что Ки Хун ему не верит, нет. Ин Хо вообще кажется, что он верит даже слишком легко. Но потому, что ему… плевать? По крайней мере, так кажется на первый взгляд. Всё внимание игрока 456 фокусируется на его роли ведущего, кажущейся такой далёкой и незначимой теперь. Ин Хо, впрочем, прекрасно понимает, отчего так происходит. Для Ки Хуна не существовало прошлых жизней. Был он. Ведущий. Был разговор в машине — и осознание того, что создатели игр — жестокие психопаты, не видящие ценности в человеческих жизнях. Для Ин Хо всё это было правдой лишь наполовину. В новой реальности они спорят постоянно. Ки Хун, хоть и предпочитает держать его ближе к себе, всё же не упускает случая, чтобы вступить с ним в новое противостояние по любому поводу. Они, конечно, почти не говорят, то есть, говорят невербально — Ки Хун, в ответ на любую его попытку сближения, шутку или даже нейтральную фразу, сверлит его гневным предостерегающим взглядом, удерживая на расстоянии. Ин Хо принимает это. Очередная их ссора выпадает на «третий лишний». Ки Хун очевидно не хочет отпускать его далеко от себя, он вовсе ему не доверяет, поэтому во все двери на все числа они попадают вместе. Включая последний раунд, где Ин Хо вышвыривает очередного игрока из открытой ещё двери, пользуясь замешательством и растерянностью Ки Хуна. Это происходит почти так же, как в самый первый раз с Чон Бэ, только убивать мужчину ему не приходится — хватает пары секунд на то, чтобы выбросить его наружу — за секунду до закрытия дверей. За миг до того, как игрок 456 кинется следом, пытаясь спасти непонятно кого ценой своей жизни. Хорошо хоть — тщетно. Дверь закрывается с закономерным щелчком, отделяя их от арены. — Зачем ты это сделал?! — Ки Хун разворачивается к нему резким, яростным напором. Ин Хо прекрасно видит, как тяжело ему даётся принятие — и ему на самом деле жаль, но эта жалость вовсе не относится к тому, кто был выброшен наружу. Только к игроку 456, в глазах которого плещется боль. — Ты… чёрт, мы же могли спасти его! Ты мог! Они бы ничего не заметили, и мы бы… Ты такой же, как О Иль Нам. — рычит Ки Хун, толкая его к стене. Ин Хо прошибает болью: фиксируя его, мужчина, сам того не зная, сжимает пальцы на его ране под спортивным костюмом, заставляя Ин Хо болезненно хватануть губами воздух. — Для вас обоих человеческая жизнь ничего не стоит. Ты мог спасти его! — Я спас тебя, — возражает Ин Хо, не собираясь оправдываться за это. — Ты бы умер. «А я не могу позволить этому случиться снова». — Тогда остался бы снаружи сам! — рявкает, впечатывая его в стену, Ки Хун. Ин Хо закрывает глаза. Старается дышать, но знает прекрасно: Да. Он мог. И выбрал то, что выбрал. Он не захотел убивать Ки Хуна и не захотел рисковать сам, не понимая, как работает всё происходящее. Да — он вовсе не был хорошим человеком. Но он хотя бы спас его. — Я не собираюсь спорить с тобой, Ки Хун, — холодно говорит он, бросая все свои силы на то, чтобы не потерять самообладание. — И спасать кого-либо из этого сброда. Хочешь знать, сколько раз ты пытался спасти их — и умирал? Сколько раз погибал от их руки? Даже не доживая до последней игры. — Если я и умираю, — упрямо отзывается Ки Хун, — то только из-за тебя и таких, как ты. Ин Хо молчит. Последняя реплика в ответе не нуждается — в конце концов они оба знают, что в этом игрок 456 полностью прав. Ки Хун умирал множество раз при его непосредственном участии. И продолжит умирать до тех пор, пока он окончательно не потеряет себя, пока боль не сведёт его с ума. — Прости меня, — просто говорит он, впрочем, понимая прекрасно, что не имеет смысла просить прощения. За то, что он сделал, нельзя просто «простить» или «не простить». Сама концепция прощения перестаёт работать на нём — потому что за такое не прощают. — Мне неприятно причинять тебе боль, Ки Хун, — стараясь держать под контролем хотя бы свой голос, произносит он, поднимая взгляд, устало, но твёрдо глядя в глаза напротив. Так близко… Внутри всё сдвигается и болезненно расцветает от предвкушения — напрасного абсолютно. Потому что в этот раз у них ничего не могло быть. Только принять это жутко сложно. — Я не хочу этого. Но поверь, ты причиняешь мне куда большую боль, когда осознанно идёшь на смерть. А я видел это столько раз, что больше — не смогу. Даже если заслуживаю. Ки Хун замирает напротив… а потом вспыхивает и резко отступает, отпуская его. Складывает руки на груди и отворачивается, сосредоточенно хмурясь.

***

Проходит совсем немного времени, прежде чем они оба осознают несколько важных вещей. Ки Хун… К сожалению Ин Хо, он, кажется, хоть немного, но приближается к пониманию, что ничего из того, что он делает, никакие хорошие мотивы и желание всех спасти, не перебьют классическую людскую жадность. Потому что на этот раз ему точно известно, что будет происходить дальше. Он знает и игры, и последовательность — Ин Хо даже обрисовывает ему в общих чертах происходящее, в очередной раз ломая саму идею этого места и выделяя одного игрока из других — плевать. Если у них есть шанс того, что что-то получится, Ин Хо готов пойти на это. Ки Хун имеет на руках всю необходимую информацию, но весь ужас в том, что… Даже с учётом того, что он знает всё наперёд, у него абсолютно ничего не выходит. Ин Хо не испытывает никакой радости, наблюдая за тем, как игрок 456 старается снова и снова, как он предупреждает людей, как, даже доказав, что прекрасно осведомлён о следующих играх, просто не может повлиять на их решение и вытащить кого-либо из этого ада, а информацию, которую предоставляет Ин Хо, и которой делится с остальными Ки Хун, в итоге просто используют для того, чтобы выиграть — даже ценой жизней других. Наверное, это чувство беспомощности в какой-то мере роднит их, связывая осознанием невозможности что-либо изменить — Ин Хо не уверен насчёт этого, потому что он сам начинает видеть и осознавать кое-что ещё. Начиная с того разговора в комнате на «третий лишний», вокруг них явно клубится и сгущается нечто странное. Ин Хо чувствует нарастающее напряжение — словно покалывание в воздухе перед грозой. Может быть, из-за нервной атмосферы последних дней, а может просто из-за общей зацикленности на Ки Хуне, но Ин Хо очень быстро учится различать… Он и сам не понимает, что. Но взгляд чёрных глаз, в котором так явно читается подступающее отчаяние, явно смотрит на него чуть дольше привычного, явно не выпускает его из поля зрения, и во всём этом Ин Хо чувствует что-то, чему он не может дать ни названий, ни объяснений. …Что закономерно приводит их в туалет во втором часу ночи перед очередной игрой. Ин Хо начинает казаться, что он больше никогда не сможет воспринимать это место, как прежде. С другой стороны, каждый из нынешних игровых залов стал для него персональной комнаткой ада и успевшей надоесть декорацией одновременно. Он проходит вглубь пространства и выжидательно разворачивается, глядя на игрока 456, от одного вида которого в таком антураже всё внутри вспарывает трепетным предвкушением — несмотря даже на опасную, раздражённую ауру вокруг. — То, что ты сказал на «третий лишний», — начинает Ки Хун, шагая ближе, глядя на него настороженным взглядом чёрных глаз. — Что это значит? — Я уже говорил тебе, — напоминает Ин Хо. — Я проживаю эти игры снова и снова. Иногда что-то меняется, но в основном всё заканчивается твоей смертью. — Я не об этом спрашиваю, — раздражённо цедит Ки Хун, делая ещё шаг к нему. — С чего вдруг я причиняю тебе боль? Ты создал эти игры, ты всё это начал, а теперь приходишь и ждёшь, что я поверю в какой-то бред — и захочу тебе помочь, потому что ты что-то понял и изменился из-за чёртового «дня сурка»? — Нет, Ки Хун, — поводит головой Ин Хо, поднимая на него прямой взгляд. Они уже совсем рядом, так что ничего не стоит приподняться и губами его губы накрыть. Снова почувствовать его — хоть на мгновение, после которого Ки Хун неизменно толкнёт его прочь. Но пока Ин Хо медлит. — Я ничего не понял и вовсе не изменился. Просто для меня действительно невыносимо наблюдать, как ты умираешь. Возможно, это звучит глупо. Наверняка — ужасно эгоистично, ведь он снова хочет решить только свою проблему, избавиться от одной только своей боли. Но он говорит правду, смотрит в глаза напротив спокойно и прямо, прекрасно зная, что игрок 456 верит ему — просто потому что тоже, каким-то непонятным, совершенно нереалистичным образом, научился различать его ложь. А Ки Хун… Его разрывает от противоречий. Ин Хо видит это прекрасно. Он, по природе проницательный, легко считывает любые сомнения в чужих глазах, считывает ярость, считывает растерянность, дикое желание его победить — и абсолютное непонимание того, что со всеми этими эмоциями делать. У Ин Хо есть только один вариант. А ещё, похоже, нет ни капли самосохранения — только этим он может объяснить собственный рваный шаг ближе, требовательный, а на деле — просительный поцелуй, с которым он подаётся к игроку 456. Поцелуй: даже если ты ненавидишь меня, позволь мне ещё немного побыть с тобой рядом. Позволь мне поцеловать тебя снова. Ки Хун позволяет, но только на своих условиях: отвечает хищно, почти яростно, снова впечатывая его в стену с сексуальным, опасным напором, от которого у Ин Хо голова идёт кругом. Как, впрочем, и от всего, что касалось игрока 456. В этот раз он дикий, озлобленный и опасный, такой, от которого не понимаешь, чего ждать — удара или поцелуя. Ин Хо нравится это, и это он готов принимать. В прошлые разы Ки Хун был совсем другим, был податливым, мягким и тёплым, касался почти что с нежностью — и за неё Ин Хо готов был умереть. Он не знает, каким ещё может быть Ки Хун, но смутно ощущает, что примет любую сторону, которую мужчина захочет ему транслировать. В конце концов… Ки Хун всегда оставался Ки Хуном. Даже теперь, кусая его губы до боли, прокусывая, оставляя во рту привкус металла, а на горле — следы от фиксирующей хватки пальцев, он умудрялся заставлять Ин Хо хотеть его так сильно, что от этого перехватывает дыхание. Но он всё равно не может отказать себе в удовольствии немного подразнить его, может быть, распалить чуть сильнее, может быть посмотреть, до чего всё это может дойти — и до чего может дойти Ки Хун теперь, когда знает о нём так много, и тайн почти не осталось. — В прошлый раз ты был куда нежнее, — с ноткой нервной смешливости замечает он, на самом деле ни на что подобное теперь, конечно, не рассчитывая, но и не расстраиваясь слишком сильно: происходящее, даже если и отдаёт болью, полностью покрывает то, через что ему приходилось проходить ради подобных коротких моментов с Ки Хуном. Да что там — ему бы хватило и одного поцелуя. — Заткнись, — зло шикает Ки Хун, снова хищно напарываясь на его губы. Вжимает его в стену, сжимает в кулаке его волосы на затылке, углубляя поцелуи, проникая языком в его рот, заявляя свои права на него — и всю его личность так открыто и бескомпромиссно, что Ин Хо просто не может ему не уступить. Ин Хо подчиняется не потому, что ему нравится проигрывать — вовсе нет. Но он понимает прекрасно, очевидно видит, насколько сильно он в этой реальности Ки Хуна бесит — и насколько Ки Хун хочет его… сломать? Ха, это забавно. Кажется, он правда не понимает, что в нём уже давно не осталось ничего целого. А может быть не его конкретно, но саму систему. Сломать, победить, подчинить, уничтожить, да хотя бы просто ранить — не имеет особого значения. Для Ки Хуна из этой реальности важно только то, что у системы есть лицо. Поэтому Ин Хо принимает правила игры, когда Ки Хун резко, неожиданно даже для него, разворачивает его к себе спиной, вжимаясь грудью в его лопатки, оттягивая майку, прикусывая кожу на шее. Поэтому принимает его пальцы в свой рот, прикусывает, вылизывает, хотя сил даже на это катастрофически не хватает: он почти что задыхается от россыпи поцелуев-укусов на плече, от того, насколько близко ощущает Ки Хуна. Ин Хо качается вперёд, утыкается лбом в холодный кафель, сбивчиво выдыхает и жмурится, пока Ки Хун, кое-как стягивая спортивные штаны и вытащив пальцы из его рта, торопливо подготавливает его сзади. Ему до жути смешно представлять, как чувствуют себя солдаты за камерами, наблюдая за тем, как прошлый победитель трахает пальцами их босса — но смешливость отходит на второй план, когда Ки Хун сгребает его в объятия и, удерживая за талию одной рукой, направляет в него свой член. Ки Хун выше, так что это оказывается удивительно удобно. А ещё оказывается «слишком», для него — слишком много, слишком странно, слишком быстро. Это вовсе не значит, что он хочет останавливаться, хотя брови и сводятся к переносице, а из горла вырывается хриплый болезненный стон. — Тише, — шепчет Ки Хун, влажно целуя выступающие позвонки на его шее под линией роста волос. — Расслабься. — Я… Ин Хо не знает, что именно собирается сказать. Он лишь перебито дышит, вжимаясь лбом в контрастно холодную фарфоровую плитку. Он бы и рад расслабиться, позволить Ки Хуну двигаться и действовать, как хочет, но, чёрт, он ведь не спал с мужчинами прежде — и даже после всех их жизней, какое-то время представляя, что могло бы быть между ним и Ки Хуном, он явно не представлял, что это будет так. И всё же он правда старается. Собственное тело ощущается удивительно незначимым рядом с ним, боль — полностью приемлемой. Хотя Ки Хун вовсе не стремится её причинять: хоть он и спешит, в первые разы толкается медленно, но во всю длину члена, а потом замирает, давая ему привыкнуть. Чёрт, даже теперь, явно находясь не в самом стабильном своём состоянии, явно желая только подчинять и разрушать, игрок 456 не вредит ему по-настоящему. У Ин Хо от этого дыхание перебивает. — Если продолжишь так сжиматься, нам обоим будет больно, — наклоняясь к его уху, негромко говорит Ки Хун, прикладываясь губами к его шее сзади, пока рука блуждает где-то под майкой, оглаживая разгорячённую кожу на его животе. Он старается не спешить, но Ин Хо чувствует, как сбивается, нетерпеливо дрожит его голос. — Ин Хо… А вот этого, его имени, произносимого Ки Хуном в такой ситуации, становится явно достаточным для того, чтобы он успокоился и сделал всё, что от него захочет мужчина. Ин Хо расслабляется и пускает его дальше, устав держаться за холодный кафель и цепляясь вместо этого за руку Ки Хуна, обнимающую его поперёк груди. Он не ждёт удовольствия: смутно понимает, исходя из отсутствующего опыта и горячей агрессивности Ки Хуна, что ничего приятного для него в физическом плане не случится. Другое дело — осознание того, что всё это происходит между ними. Происходит с Ки Хуном. Осознание того, что он здесь, живой, здоровый, рядом, чёрт, буквально в нём. От этого всё внутри перемалывается и ломается. А потом, кажется, ломается на физическом уровне, потому что Ки Хун почти выходит из него, а потом толкается снова, на этот раз что-то задевает внутри, от чего Ин Хо давится собственным стоном. Ах, блять— Он чувствует, как Ки Хун горячо выдыхает куда-то ему в загривок, опуская руки на его талию, фиксирует — и насаживает его тело на собственный член опять. На этот раз угол такой, что Ин Хо прошибает дрожью. Ладно, возможно он был не прав насчёт удовольствия… — Что ты… — начинает он, суматошно возвращая осколки самосознания из стадии тупого похотливого животного. «Что ты со мной делаешь?..» …Хочет спросить, но не спрашивает он, потому что на этом медлительность и подготовка заканчиваются. Игрок 456 находит нужную позицию и явно прекращает сдерживаться, роняя руки на его талию, привлекая к себе. Он набирает скорость и набирает ритм, наполняя пространство звуками касаний тела о тело, полустонами и горячим дыханием. Ин Хо не стонет — ему и дышать-то трудно, почти невозможно, когда Ки Хун обнимает его, когда всё внутри горит от гремучей смеси возбуждения, боли и тягучего, пульсирующего удовольствия, вспыхивающего под аккомпанемент пошлых ударов бёдер о бёдра. Боже, да что с ним было не так, почему ему настолько нравилось происходящее? Неужели… Неужели он действительно сошёл с ума в этой петле?.. И разве было нормально сгорать и распадаться на атомы в руках мужчины, блять, хотя до этого его влекло явно только к женщинам, нормально ли настолько терять себя от ощущения странной близости, позволять ему… Поток хаоса в его голове прерывает новый рваный толчок — так резко, так глубоко, что Ин Хо едва удерживает себя в пространстве — и всё же срывается на тихий стон, кое-как поворачивая голову и смазанно тыкаясь губами в скулу мужчины в осторожной, донельзя неуместной просьбе поцелуя — в которой Ки Хун ему не отказывает, накрывая горячие губы своими, двигаясь медленно, но точно так, как нужно, так, как чувствовалось внутри лучше всего. Так что… Жаловаться в целом не на что: позволяя Ки Хуну трахать себя, он отдаёт ему призрачную иллюзию контроля над ситуацией, возможность вести её, возможность на что-то влиять. И внезапно передавать контроль кому-то другому оказывается удивительно приятно — больше не нужно пытаться решать нерешаемое. Искать ответ, когда его нет. Вот он, в руках игрока 456, он ничего не контролирует, даже своё тело, — но это чувствуется так легко, так безопасно и сладко, что Ин Хо кажется, что он готов проходить сквозь эту жестокую реальность снова и снова. Прекрасный обмен. Когда до развязки остается совсем немного, Ки Хун выходит из него и накрывает собственный член ладонью, горячо дыша в изгиб его шеи. Ин Хо использует эту возможность и его близость к оргазму для того, чтобы развернуться удобнее и жарко ткнуться губами во влажные и горячие губы мужчины, обнимая его за шею одной рукой и роняя вторую вниз, пытаясь разобраться с собственным болезненным возбуждением. С тем, как горячо и жадно Ки Хун отвечает на его поцелуй, это не составляет труда — они кончают почти что вместе, и Ин Хо не может не улыбаться в чужие губы от того, насколько неадекватным, абсолютно прекрасным и абсолютно, блять, больным, кажется ему происходящее. Впрочем, всё прекращается вместе с тем, как Ки Хун разрывает поцелуй и роняет голову вниз, утыкаясь носом в изгиб его шеи. — Ты… Ненормальный, — не отпуская его и стараясь восстановить дыхание, глухо говорит Ки Хун куда-то в его плечо. — Что с тобой не так?.. Ин Хо растерянно ведёт головой, напоследок касаясь носом его виска, вдыхая запах Ки Хуна — такого близкого, горячего… Его и чужого одновременно. А после самостоятельно выпутывается из объятий. Лучше так, самому, чем проживать момент, когда Ки Хун решит его отпустить. «Ни малейшего понятия». Какое-то время проходит в молчаливых сборах и попытках привести себя в порядок. — Я не знаю, что за игру ты затеял, — говорит наконец Ки Хун, возвращая собственную одежду в нормальное состояние, и включая воду, чтобы вымыть руки. — Но больше ничего подобного не будет. Это — первый и последний раз. — Исходя из собственного опыта, не могу согласиться, — устало отзывается Ин Хо. Он всё ещё пытается отойти от происходящего, прижимается лопатками к стене в попытке вернуть контроль над собственным телом. — Я серьёзно, — прищуривается Ки Хун. — Я… Ты мне не нравишься. — Я знаю, — спокойно отзывается Ин Хо, скрывая благодарную улыбку за то, как Ки Хун хотя бы попытался смягчить «Я тебя ненавижу». — Но это не важно. Знаешь, мне приснился вещий сон о том, что всё это повторится. Ки Хун смотрит на него… устало. Ин Хо старается смеяться, хотя на самом деле ему ужасно грустно. И не потому, что всё их взаимодействие в этой реальности сводится к торопливому сексу у стены, а потому, что — он знает, — в скором времени не будет и этого. С началом нового цикла не останется ничего. Он уже хочет отвернуться и отправиться в общий зал, поспать хоть немного перед новой игрой, когда Ки Хун останавливает его тревожным окликом. — Подожди… Что с тобой? Ин Хо замирает и растерянно хлопает глазами, прослеживая за взглядом игрока 456. Блять. Рука. Очевидно, он настолько отключился во время всего происходящего, что не заметил, как они переборщили с напором: судя по отпечатку крови на рукаве, рана открылась от неосторожного движения и теперь очень демонстративно пачкала его костюм. — Пустяки, — спокойно отзывается Ин Хо, отводя руку в сторону. Им было абсолютно незачем говорить о таком, но он не мог заставить себя просто уйти — и отказаться от созерцания беспокойства в глазах напротив. Направленного только на него. — Хватит этого, — недовольно цедит Ки Хун, шагая ближе и дёргая за молнию на его кофте, расстёгивая — во время секса они раздеться не удосужились. — Показывай. — Несчастный случай с бутылкой виски перед началом игр, — невозмутимо врёт Ин Хо, не сводя взгляда с игрока 456, который, тревожно сведя брови, разматывает липкий от крови бинт. — Всё в порядке, Ки Хун. У нас всё равно нет бинтов. — Ты же ведущий, чёрт, Ин Хо, — морщится мужчина, созерцая вспоротое пространство его кожи. Хорошо хоть швы не разошлись — но в следующей петле будет неплохо их снять. — Неужели не можешь обратиться за помощью? — На играх все равны, — напоминает Ин Хо, тут же получая раздражённый взгляд, а потом смягчает голос. — Я буду в порядке. Всё пройдёт, когда петля перезапустится. Иди. Я разберусь. — а потом, видя, что мужчина медлит, добавляет, используя совершенно очевидную, совершенно детскую провокацию: — Сам же сказал, что я тебе не нравлюсь. Ки Хун раздражённо цыкает, отпуская его руку, и резко разворачивается, покидая туалет, наконец оставляя его одного. Ин Хо устало закрывает глаза, приваливаясь к раковине и включая воду. Его сердце явно стучит сильнее обычного, его личность расколота, его прагматичность и здравый смысл покинули сознание вместе с тем, как Ки Хун впервые его коснулся. Он больше не уверен, что будет в порядке.

***

Собственная ложь про руку оказывается удивительно уместной, когда они добираются до последней игры. Добираются… Почти как в первый раз — с тем лишь исключением, что Ин Хо остаётся с игроком 456 до конца. Никакой проблемы в этом нет: никто из випов не знает его личности, она известна только заместителю, но тот, кажется, к этому времени настолько потерял нить его отсутствующего плана, что уже ничему не удивляется. В этой реальности нет Чон Бэ — они теряют его в «прятках», как и его неудачливого помощника, и нет Чжун Хи — она умирает чуть позже от рук игрока 007. Ин Хо понятия не имеет, от чего именно зависят перемены в отвратительном раскладе смертей всех тех, кого он успел запомнить и к кому успел привыкнуть, но смутно чувствует, что в конце всегда должны остаться только Ки Хун с ребёнком. Ин Хо действительно начинает казаться, что всё происходящее — своего рода предназначение для них всех. Умереть здесь. Им обоим, потому что своим падением Ки Хун убивал их одновременно. Так было всегда, но в этот раз — Ин Хо знает — всё будет иначе. Потому что игрок 456 на платформах не один против всех этих зверей, потому что Ин Хо больше не намерен оставлять его одного в этом кошмаре, потому что… Теперь он мог его спасти. Семь человек. Полностью потерявших всё человеческое, ослеплённых жадностью и гневом. Что ж — он уверен, что справится. В конце концов Ин Хо видел это столько раз, что успел запомнить — а ещё рассказать Ки Хуну перед игрой, что примерно будет происходить. Какое-то время это преимущество работает. Команда кругов избавляется от одного из своих же, после — падает наркоман, каждый раз удивляющий Ин Хо тем, что смог дойти до конца. После его смерти нужно сбросить ещё кого-то, но одного взгляда Ин Хо хватает для того, чтобы отбить у игроков всяческое желание соваться к Ки Хуну раньше времени. Ненадолго, конечно, но они проходят квадрат и треугольник — а потом начинается потасовка. Та самая, которая всегда имела только один исход. В которой, несмотря на все его усилия, по нелепому стечению обстоятельств, остаются только они вдвоём. Ребёнок. И не нажатая кнопка. Ин Хо не удивляется, нет. Он так устал и настолько привык ко всему происходящему, что ему кажется, он уже не может удивляться. А вот на лице Ки Хуна он впервые видит нечто, похожее на страх. — Что… — начинает он, когда Ин Хо поднимается. И, делая несколько шагов в центр платформы, нажимает на кнопку, запуская таймер. Что ж. У них остаётся только один вариант — и они оба прекрасно знают, какой. — Что ты делаешь? — непонимающе шепчет он. Ин Хо молчит, даёт ему несколько секунд на осознание — потому что Ки Хун прекрасно понимает, что именно он делает. — Нет, подожди… — Нас осталось трое, — мягко говорит Ин Хо, подходя и останавливаясь напротив. Смотрит не мигая, забирает все отголоски тревоги, все тени страха на его лице — и ненавидит себя за это, но не может не наслаждаться, что причиной этого стал он и его жизнь. — Ты. Я. И девочка. Как ты думаешь, кому из нас стоит сделать это? — Но… — Ки Хун замолкает. Прижимает к себе младенца растерянным, отчаянным жестом, но взгляд прикован только к нему. А Ин Хо… Что ж, он является образцом уверенности и спокойствия. Замирает напротив, глядит спокойно — улыбается. Он в порядке, он в полном порядке. Кажется, в этот раз — даже больше, чем обычно, впервые за долгое время он чувствует себя действительно правильно. Стоя с ним на одной платформе. Глядя ему в глаза. И принимая то, что должно было случится с ним — но не с Ки Хуном. — Всё хорошо, — напоминает он. — Всё будет в порядке. Ки Хун. Игрок 456 молчит. Для Ин Хо так и остается загадкой, верит ли он до конца, смог ли принять все его глупые рассказы про петлю или нет, но это и не важно: у них нет выбора. И теперь есть только один правильный выход вне зависимости от того, проснётся он в новом цикле, или нет. — Когда всё начнётся заново… — начинает Ки Хун, делая медленный шаг ближе. — Найди способ всё исправить. Ин Хо нечитаемо улыбается, интуитивно сжимая пальцами собственную руку, которая закономерно откликается болью. Когда всё начнётся заново. Что ж… Он знал, что момент расплаты настанет. Ждал его, и, кажется, дождался. — Конечно, Ки Хун, — говорит он, касаясь пальцами его плеча. Совсем невесомо, коротко. Так, как было можно теперь. Смотрит в чёрные глаза напротив, и собственное сердце бьётся спокойно и ровно — он вовсе не боится. Знает, что это должно было произойти давным-давно. Жаль только, он не сможет взглянуть, как игрок 456 выйдет из этого места дважды победителем — и тем, кто победил систему. — Отвернись, — просит он, хотя сам не может остановиться, не может перестать смотреть на него — потому что смотреть осталось совсем недолго. Да, так будет правильно. Ин Хо вовсе не хочется, чтобы он видел. Не хочется, чтобы… Если петля закончит существование с его смертью, он не хочет, чтобы Ки Хун выжил и бесконечно прокручивал перед глазами сцену его падения — он этого вовсе не заслуживал. — Ин Хо, — зовёт Ки Хун, прежде, чем отвернуться. — Я не хочу, чтобы тот раз был последним. Когда всё начнётся… Расскажи мне свою историю. Я тебе поверю. Ин Хо медленно кивает, наблюдая, как игрок 456 отправляется в центр платформы, утыкаясь лицом в маленький комочек завёрнутый в две спортивные кофты. И наконец отрывает от него взгляд, переводя его вниз. Что ж… Будет больно.

***

Знакомая вибрация прокатывается по сознанию раскалённым гулом — он распахивает глаза и судорожно хватает потрескавшимися губами воздух, чувствуя, как боль, пронизывающая каждую клетку его тела, постепенно отступает. Ин Хо медленно поворачивает голову, шагая сквозь волны болезненной пульсации в собственной черепной коробке — и обнаруживает себя в привычной комнате без капли света. На ставшей привычной кровати. В день начала тридцать седьмой игры в кальмара.