Римские тени

Год. Триста шестьдесят пять дней. Восемь тысяч семьсот шестьдесят часов. Каждая минута — как нож под рёбра: острая, но уже привычная боль. Нова знала, что так не должно быть — люди ведь смиряются, учатся жить с утратой, находят утешение в воспоминаниях. Но она не могла. Не хотела. Потому что за каждой мыслью о Маттео — его смех, его привычка теребить цепочку на шее, когда нервничал, его крепкие объятия после её первых неудачных свиданий — следовала другая, чёрная, как смола: Они убили его. Не "он погиб", не "несчастный случай". Убили. И пока она дышит, пока её сердце бьётся, она не позволит этой мысли превратиться в смирение.

***

      Утро застало Рим в золотистой дымке. Солнце, ещё робкое, пробивалось сквозь щели между черепичными крышами Трастевере, окрашивая стены терракотового цвета в тёплые медовые оттенки. Где-то внизу, на мостовой, звенели бутылки — это ранние поставщики разгружали вино для баров. Запах свежей выпечки из соседской пекарни смешивался с ароматом кофе, который Нова пила, стоя у открытого окна. Она любила этот город — его шум, его вечную суету, его способность жить, несмотря ни на что. Маттео обожал Рим. Говорил, что камни здесь помнят больше, чем люди. После смерти брата Нове казалось, что жизненные силы иссякли. Каждый день начинался с мыслей о том, что было бы, будь рядом он. Но рядом всегда был Ренато. Его русые волосы, всегда чуть взъерошенные, будто он только что вышел из-под римского ветра, золотились на солнце, а в уголках его карих глаз прятались лучики смеха — даже когда он был серьезен. В свои двадцать восемь он уже преподавал католическую историю в одной из старейших школ Рима, и ученики обожали его за страстные рассказы о средневековых монахах и тайных архивах Ватикана. Но для Новы он был не просто другом — он стал якорем, который удерживал ее от полного погружения в пучину отчаяния. — Опять не спала? Парень стоял в дверях кухни, уже одетый — тёмные брюки, бежевая рубашка с закатанными рукавами. Он держал в руках два бокала свежевыжатого сока — апельсинового, как она любила. — Выглядишь так, будто провела ночь в архивах, а не в кровати, — продолжил он, ставя перед ней стеклянный стакан. Нова сделала глоток. Кислота ударила в нёбо, заставив немного проснуться. — Я проверяла его старые записи. Ренато вздохнул, сел напротив, положил свои ладони на стол. — Нова. Прошёл год. — И что? — она резко подняла на него глаза. Янтарные, горящие, как те самые угли, что остались от машины брата. — Ты хочешь сказать, что я должна забыть? — Я хочу сказать, что ты убиваешь себя. Он потянулся через стол, осторожно взял её руку. Его пальцы были тёплыми, шершавыми от мела, которым он писал на школьной доске. — Маттео не хотел бы этого. Нова выдернула ладонь. — Маттео не хотел бы умирать. Тишина повисла между ними, густая, как римский туман над Тибром по утрам. Где-то за окном закричали чайки. Ренато откинулся на спинку стула, изучая её лицо. — Хорошо. Допустим, ты права. Допустим, это не случайность. Что дальше? Нова посмотрела в окно. Напротив, на балконе, старушка развешивала бельё. Жизнь шла своим чередом. — Дальше я найду правду. Она не добавила "или умру". Но Ренато, кажется, услышал это и так.

***

Библиотека императора Адриана была местом, где время текло иначе. Высокие потолки, украшенные фресками, ряды дубовых стеллажей, доверху заполненных древними томами, и тихий шепот страниц, перелистываемых задумчивыми читателями. Нова стояла перед группой туристов, автоматически произнося заученный текст о мемуарах Петрарки. «...и здесь, в этих стенах, великий поэт впервые прочел свои стихи...» Ее голос звучал ровно, но мысли были далеко. «...его записи хранят не только строки, но и частицу души...» Туристы кивали, кто-то фотографировал витражи, кто-то шептался. Никто не замечал, как пальцы Новы слегка дрожали, когда она перелистывала страницы. Экскурсия закончилась. Гости разошлись, оставив после себя лишь легкий шум шагов и запах чужого парфюма. Нова подошла к своему столу у входа, где лежал журнал учета. Механически отмечая посетителей, она уставилась в окно. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая мраморные статуи в теплый оранжевый свет. Что, если бы Маттео был здесь? Он бы точно что-то пошутил — может, о том, что Петрарка был бы в ужасе от современных туристов. Или предложил бы после работы заглянуть в их любимое кафе за углом, где подавали те самые профитроли, от которых у Новы замирало сердце. Но его не было. И больше не будет. Рука сама потянулась к цепочке на шее — тонкому серебряному кресту, подаренному Маттео на ее восемнадцатилетие. «Чтобы ангелы берегли тебя», — сказал он тогда. Где же эти ангелы были, когда он сам погибал в огне? — Опять задумалась? Знакомый голос заставил ее вздрогнуть. Ренато стоял перед столом, держа в руках две бумажные чашки с кофе. Его рубашка была слегка помята, а на плече висела сумка, набитая ученическими тетрадями. — Я думал, тебе нужен перерыв, — улыбнулся он, ставя перед ней капучино. Пена была посыпана корицей — именно так она любила. Нова взяла чашку, почувствовав тепло через тонкий картон. — Ты же сегодня ведешь семинар до пяти, — пробормотала она. — Перенес. — Ренато сел на край стола, игнорируя недовольный взгляд пожилого библиотекаря. — Ты важнее. Она хотела возразить, сказать, что не стоит ради нее менять планы, что она справится... Но слова застряли в горле. Вместо этого она просто прижала ладони к горячей чашке. — Я не могу так больше, — прошептала она так тихо, что едва слышала себя. Ренато не ответил. Просто положил руку ей на плечо и слегка сжал. В библиотеке было тихо. Где-то в глубине зала скрипнула дверь, чьи-то шаги замерли между стеллажами. А за окном Рим жил своей жизнью, равнодушный к чужой боли. Но в этот момент, с чашкой кофе в руках и другом рядом, Нова позволила себе просто дышать.

***

Раннее утро выходного дня разливалось по комнате Новы золотистым светом. За окном Рим просыпался — где-то звенели трамваи, смеялись дети, несмотря на мартовский холод, а уличные торговцы раскладывали свой товар. Но в ее маленькой квартире царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов — тех самых, что Маттео привез из Флоренции. Раздался стук в дверь. — Нова? Ты готова? — голос Ренато звучал бодро, но в нем угадывалось напряжение. — Я обещал тебе самый лучший кофе в Трастевере. Нова сидела на кровати, сжимая в руках телефон. На экране — последнее сообщение от комиссара Скальфаро: «Парк Вилла Медичи. 17:00. Лавочка у озера» — Нова? — Я не пойду, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. За дверью наступила пауза. — Опять работаешь? — спросил Ренато, но в его тоне было понимание. Он знал. — Да. — Хорошо. — Еще одна пауза. — Тогда я оставлю тебе завтрак в холодильнике. Его шаги затихли в коридоре. Нова закрыла глаза. Она представляла, как Ренато идет по солнечным улочкам Рима один, как заказывает два кофе, но пьет только один, как смотрит на пустой стул напротив и вздыхает. Но сегодня она не могла позволить себе эту слабость.

***

Пятый час вечера. Парк Виллы Медичи тонул в янтарных лучах заката, окрашивавших мраморные статуи в теплые тона. Нова сидела на резной чугунной скамье у озера, пальцы судорожно сжимали папку с документами - все, что удалось собрать за этот год. Каждый листок, каждая справка были пропитаны ее бессонными ночами. Из аллеи появился Люсьен Скальфаро. Его высокая фигура в идеально сидящем бордовом фраке с золотой вышивкой выглядела нелепо среди скромной парковой обстановки. Темные волосы, собранные в небрежный хвост, подчеркивали благородность лица. — Вы пришли, — произнес он, садясь рядом. Его бархатный голос контрастировал с официальной обстановкой. — Хотя я предупреждал — это бессмысленно. Нова резко развернула перед ним папку. — Посмотрите еще раз! Нет следов торможения, свидетели говорят о вспышке перед взрывом, а вскрытие показало... — Мисс Бароне, — Люсьен мягко перебил, закрывая папку, — я лично осматривал место. Тормозные шланги действительно лопнули, но... — Их подрезали! Комиссар неожиданно улыбнулся, поправив кружевной манжет: — Вы смотрели слишком много детективов. Реальность прозаичнее - брак на производстве. Они замолчали. Вода в озере плескалась о камни, будто вторя нервному постукиванию каблука Новы. — Расскажите о нем, — неожиданно попросил Люсьен. — Каким он был? Нова сжала кулаки: — Он... ненавидел скорость. После смерти родителей даже на автостраду выезжал только по необходимости. Работал менеджером в салоне, а не гонщиком! Люсьен внимательно наблюдал, как дрожат ее ресницы, как напряглись тонкие пальцы на коленях. — И все же... — он наклонился ближе, — случались ли у него конфликты? Может, необычные знакомства? — Ничего! — Нова резко встала, рассыпая документы. — Он был обычным человеком! Комиссар медленно поднялся, бережно подбирая бумаги. — Тогда тем более... Это был несчастный случай. Он вдруг взял ее руку, прижал к губам. Холодный поцелуй заставил Нову вздрогнуть. — Умоляю, отпустите это. Ради себя. Когда он уходил, его фрак сливался с закатом, превращаясь в кровавое пятно на фоне аллеи. Тени становились длиннее, поглощая аллеи парка. Нова сидела на скамье, сжимая в руках пустую папку — все документы остались разбросаны вокруг, но собирать их не было сил. "Несчастный случай". Эти слова жгли сильнее, чем слезы. Лжец. Она знала это. Чувствовала каждой клеточкой своего израненного существа. Маттео не мог просто так умереть. Не мог оставить ее одну. Но как доказать? Ветер подхватил один из листов со справкой о вскрытии, унося его к озеру. Нова даже не пошевелилась. Я не остановлюсь. Даже если весь мир будет твердить обратное.

***

Вечерний Рим встретил ее огнями и смехом. Из ресторанов доносился звон бокалов и ароматы чеснока. Мимо проходили пары — руки в руках, глаза в глазах. Женщина с коляской улыбалась мужу. Двое подростков делились мороженым. Каждый счастливый взгляд резал, как лезвие. Она достала телефон. — Ренато? — голос звучал хрипло. — Я...прогуляюсь. — Сейчас? Уже почти десять. — Мне нужно подышать. — Хорошо. Но если что — я на телефоне. Она положила трубку, не в силах объяснить, что воздух Рима, пропитанный запахом жареных каштанов, не заполняет легкие, а лишь жжет. Свернув в переулок, Нова оказалась в другом мире. Темнота. Тишина. Лишь ее шаги эхом отдавались от древних стен. Где-то скрипнула дверь. Она обернулась — никого. "Воображение", — прошептала себе. Но пальцы сами сжали ключ в кармане — смешное оружие против мира, отнявшего у нее все. Дверь квартиры захлопнулась с глухим стуком. Запертая комната Маттео. Нова прислонилась к стене, медленно сползая на пол. Завтра она снова пойдет в библиотеку. Послезавтра — перероет все архивы. А однажды...Она заставит правду выйти на свет. Даже если это последнее, что сделает.

***

Библиотека встречала очередной день. Нова стояла перед группой немецких туристов, механически рассказывая о редком издании «Божественной комедии». Ее пальцы скользили по золоченому обрезу страниц, но мысли были далеко. — Wirklich wunderschön... — прошептал один из мужчин, восхищенно разглядывая гравюры. — Kann man das kaufen? — Это не ко мне, — устало улыбнулась Нова. — Вам нужно обратиться к директору. Она провела группу по залам, отвечала на вопросы, но каждое слово давалось с трудом. Голова гудела от бессонницы, а в висках пульсировала тревога. Сумка с рабочей документацией казалась непосильной тяжестью. Нова вышла на улицу, где уже спускались сумерки. Телефон завибрировал в кармане. — Здравствуй, — раздался бодрый голос Ренато. — Ты не поверишь, но у меня сегодня свидание. — С кем? — Нова попыталась вложить в голос радость, но получилось плохо. — Помнишь ту девушку из кафе у Пантеона? Преподает историю искусств. — Поздравляю, — она действительно улыбнулась. — Не скучай без меня, — засмеялся он. — Посмотри какой-нибудь исторический фильм. Она положила трубку, и улыбка тут же соскользнула с лица.

***

Автобус трясся по узким улицам, подбрасывая на выбоинах. Нова уткнулась лбом в холодное стекло, пытаясь заглушить наушниками назойливый шепот мыслей. Подъезд. И вдруг — то самое чувство, что кто-то стоит за спиной. Нова резко обернулась. Пусто. — Паранойя, — прошептала она, роняя ключ. В этот момент что-то накрыло ее сзади. Грубая ткань мешка впилась в лицо, перекрывая дыхание. — Мммфф! — она рванулась, но сильные руки уже сдавили шею. Головокружительная слабость. И последняя мысль перед тем, как сознание погасло: «Маттео... прости»