Позволь умереть за тебя

«Он, будучи образом Божиим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став как человек; смирил Себя, будучи послушным даже до смерти, и смерти крестной.»

Послание к Филиппийцам 2:6-8

Демоны и ангелы, больше не чураясь друг друга, выходили на улицы, плакали, воспевали гимны, улыбались. Чонгук не мог найти Тэхена. Ни на озере, ни в клубе, ни в переулке, где они впервые встретились. Он кричал его имя, искал глазами, обводя взглядом толпу, путаясь в чужих крыльях, наступая на чужие хвосты; знакомую любимую ауру он не чувствовал ни в одном из них. Где его Тэхен? Сердце знало, где он, блокируя какой-то импульс, чтобы эта информация не дошла до мозга. Чонгук не смог бы сделать и вдоха, если бы убедился в своем предположении. Но сердце знало. Оно билось как бешеное. Его не обманешь, ему не прикажешь. Возможно, оно было единственным, чем Бог повелевать не мог. Руки тряслись, ком в горле, глаза стеклянные — сердце, правда, не обманешь. Тело не слушалось. Звон в ушах и резкая головная боль. На большом деревянном кресте позорно висело его искупление. Его любовь. Его Тэхен. Почему ему никто не сказал, почему никто не давал подсказок?! Почему именно он? Почему, черт возьми, этот рай такой жестокий? Разве можно так со своими детьми? Разве можно так со своим Богом? Глаза Тэхена были закрыты, он не хотел видеть свою смерть. Он знал, что Чон рядом, но так не хотелось дарить ему свой предсмертный взгляд. Чон не заслуживает такой жестокости. Он заслуживает взгляд, полный любви, надежды, нежности, но не этого. Не так, не сейчас, не таким образом. Это все неправильно, но так должно быть. — Возьмите вместо него меня! Гук выбежал на сцену, спешно забираясь на пьедестал, отталкивая от себя ангелов, пытавшихся его остановить. Ухватившись за крест, Чонгук не колебался: — Если этот рай продолжит существовать благодаря смерти Тэхена, то я согласен жить в аду. — Гукки, — голос звучал слабо, — они тебе не позволят. Звук хлесткого удара не перебил шум толпы, никто не перестал говорить, плакать, ликовать. Кофта Чонгука порвалась от кожаной плети, на конце которой кожу разрывали металлические зубцы. Все по канонам Библии. Все, как было и у Иисуса. — Чонгук! — Чимин подбежал к возвышенности, на которой Чон служил опорой кресту. — Уходи оттуда! Они убьют тебя! — Убейте! — Это была просьба, мольба, которая даже для него не имела веса. Он знал, что не стоит и волоса Тэхена. В нем было много грехов, которые никто не сумеет омыть, но только его спаситель мог хотя бы сделать вид, что Чон безгрешен. Архангел Ли Хуан, со священным ножом в руке, которым каждые триста пятьдесят лет пускал кровь из вен жертвы, чтобы испить ее вместе со своим братом Ким Намджуном и дать по капле всем остальным. Это давало им силу и было ритуалом, которому никто не смел противиться. Никто и не хотел – слишком великолепно себя чувствуешь, наполняясь величием. — Намджун! Останови это! — Джин кричал, хватаясь за чужую одежду. Они смотрели на происходящее из-за кулис, где их было не видно. Где не было видно терзаний архангела и размышлений о том, действительно ли стоит прислушаться к демону. — Останови их! Ты можешь! Джин наблюдал, как Чимин пытается оттащить Чонгука, а Чимина — его любимый демон. За Мином побежали его друзья, и все жалко отбивались от разъярённых ангелов. В этих безбожных существах не было жажды власти — они просто хотели защитить друг друга. — Если сейчас не начало революции, то что, по-твоему? — Сокджин отвечал на чужое молчание. — Когда в последний раз кучка демонов выбегала к кресту? Неужели они жаждут перемен сильнее, чем ты? — Джин не знал, как пробить эту стену, его голос стал тихим, но шёпот был громче толпы. — Я тебя никогда не прощу. Намджун не одарил взглядом свою игрушку, он вышел на сцену, смотря архангелу в глаза. — Что ты делаешь? — голос Ли Хуана был пугающим и строгим. — То, на что у тебя не хватило бы смелости, — сказал Ким, поворачиваясь к толпе, закрывая собой крест и всех, кто за него цеплялся. Он знал, как управлять ангелами. Он делал это всю жизнь. Он был для этого создан. Толпа затихла в ожидании. — Сегодня мы собраны под небом, чтобы обратить глаза на то, что скрыто от нас слишком долго! — Намджун подбирал каждое слово, забираясь в чужие сердца, расставляя всё по полочкам, словно именно он был творцом. — Сегодня мы должны поднять наши головы, чтобы занять своё место! — Тэхен взглянул на архангела. — Представьте мир, в котором каждый из нас не является лишь бессильным слугой, а сильным и вечным. Где нас не лишают возможности летать. Где мы не становимся демонами, если не хотим, — Намджун посмотрел на Чимина, который обнял себя, словно пытаясь дотянуться до несуществующих крыльев. — Наша сила подчинена чужим капризам. Мы должны прекратить быть ложью, не позволять себе утопать в абсолютной покорности! — Он видел в глазах ангелов благоговение и согласие с его словами. По крайней мере, в подавляющем большинстве. Он озвучил мысли, к которым они были готовы, и последнюю фразу произнёс, повернувшись к платиновому дворцу: — Мы должны убить Бога! Толпа закричала, восхваляя своего нового лидера. Он вёл их по пути силы, власти, величия, которое не угаснет при новом распятии. Согласных с архангелом грубо тащили за крылья, в ответ получая ещё большую жестокость. Ангелы истязали друг друга на глазах у удивлённых демонов. Даже в аду нет столько лицемерия и насилия. — Как ты смеешь?! — Ли Хуан подбежал к Намджуну, замахиваясь ножом, предназначенным для Тэхена. Ким закрылся от удара, и острое лезвие полоснуло по корню одного из шести крыльев. Под возгласы толпы два архангела соединились в битве. Намджун бил без сожалений, получая в ответ не меньше. Силы были равны, и именно это пугало Джина, который понимал: если подойдёт — погибнет. Сильнее всего внутри все сжималось от осознания: он не был уверен, от кого погибнет. Его архангел оглушительно закричал, претерпевая боль от вырванных двух крыльев. Со стороны левого ребра сильно кровило, но казалось, это не отнимало силу. Только добавляло ещё больше ярости в удары. Так боролись за территорию львы. Им не нужна была победа, им нужно было отнять чужую жизнь и только после этого они были согласны попрощаться со своей. Так выглядело отчаяние, так выглядела пелена из своих принципов на глазах. И эта пелена была красной тряпкой, которая гласила: бей или умри. И каждый из них бил. По лицу, в живот, в грудь, оставляя фиолетовые пятна. В глазах от напряжения лопались сосуды, мир стал кровавой бойней. Джин, наконец заставив свои ноги шевелиться, подбежал к Намджуну, но останавливать его уже не имело смысла — его брат мёртв. В руках у почти бескрылого архангела был кинжал, которым его лишили крыльев. В ответ он лишил жизни. Дрожащими пальцами он передал орудие Чону, который всё это время укрывал Тэхена от бойни. Они бежали быстро, от одного преступления к другому. Чон крепко сжимал в одной руке кинжал, а другой поддерживал спотыкающегося Тэхена, который стремился попасть в платиновый дворец не менее отчаянно. Словно боясь упустить момент своего освобождения от смертного приговора. Они бежали по облакам, обрамленным золотом и алмазами, от которых уже рябило в глазах. Поднимались по многочисленным лестницам. Ноги не устали от тысячи стеклянных ступенек. Казалось, их тела помогали им сделать то, что нужно сделать: спасти себя. Спасти любимых. Уничтожить злейшее добро на свете. Они вбежали в тронный зал, и Чонгук наконец увидел того, кого всегда ненавидел. Старик, сидящий в конце огромного зала, потолок которого держали многочисленные мраморные колонны, выглядел слабым. Почти иссохшим. Он и не знал, что Бог может выглядеть так. Неаккуратная борода, густые заросшие брови и такие же голубые глаза, как у сына. Словно в них летали тысячи синих светлячков, озаряющих путь даже в глубокой тьме. — Сын против отца, — Бог медленно поднялся со своего высокого трона и поволок ноги. Шарканье раздавалось эхом по пустому залу. — Творение против Творца. Голубые глаза смотрели в самую душу, в самую суть. Этот взгляд Чону был знаком. Он не мог его ненавидеть. Но должен был убить. — Я никогда в тебя не верил, — Чонгук подошел ближе, напоследок крепче сжав руку Тэхена, — ты ведь не слышал меня всё это время, да? — Слышал, — Бог поймал на себе непонимающий взгляд Чонгука. — Просто я выбрал быть королем Рая, а не Земли. — Что? — Чон словно надеялся услышать другой ответ. — Но как же? Зачем ты тогда нас создал? — А зачем твоя мать тебя родила? Разве для того, чтобы любить? Ты с самого начала знал, что нет. У Чона не было причин продолжать этот бессмысленный разговор. Зачем он так отчаянно молился в детстве? Зачем его родители посвящали свои жизни этому слабому лицемерному Богу? Он выбрал ангелов, а не людей, потому что они такие же, как он? Творец не сопротивлялся кинжалу, входящему прямо в сердце. Он бы и не смог — слишком стар уже был. Слишком устал. Может, мама Чонгука уходила с такими же мыслями? — Жаль, её нельзя попросить посмотреть, да? «Мам, смотри», — пронеслось в голове резкое воспоминание. Чон убил земного отца, убивает и небесного. Они оба жестоки до неправдоподобности. Оба не сопротивляются ножам, лишающим их жизни. Оба принимают смерть от слабого, трусливого, грешного человека. Тэхен уткнулся лицом в плечо Гука, говоря остановиться, отойти. Его роль завершена. Он сделал всё, что должен был. Он стал спасением спасителя. Бог, последний раз наполнив легкие воздухом, произнес: — Сын, живи так, как сердце скажет. И никто никогда не узнает, кому это было сказано. Никто из них не считал Бога отцом, но обоих Бог считал сыновьями. Намджун распахнул двери зала, оставляя на них следы своей и чужой крови. Подойдя к своему Творцу, он не посмел сказать и слова. В нём было почтение к Всевышнему, и он знал, что, будь Творец жив, будь способен сказать ещё хоть пару фраз, он обязательно бы услышал, как в нём разочарованы, что в последнюю очередь именно от него ждали предательства. Он не хотел слышать этих слов и, словно опережая свои мысли, вынул кинжал из груди, залезая пальцами в кровавую дыру. Его пальцы чувствовали, что сердце больше не бьётся. Он вырвал его из Бога, начиная откусывать от органа куски. Вкус крови смешивался с собственными слезами. Мягкая, теплая плоть таяла на языке, напитывая архангела силой, которая отныне будет превосходить всегда и всех. В Раю и в Аду. От этого дня и до последнего. От нового начала и до конца. В тронный зал, наступая друг на друга, ползая и передвигаясь по потолку и стенам, ворвались ангелы, в крови своих братьев. Отталкивая друг друга, они зубами отрывали кожу, испивали Божью кровь, пачкая свои белые безгрешные одеяния, заталкивали в себя седые волосы, выдавливали голубые глаза. И легион синих светлячков в них больше никогда не засияет вновь.

«Видеть смерть своих детей — неправильно.

Видеть смерть своих родителей — страшно.»